– Конечно, ты прав, Дью. Каждый думает о своей родне, как я могу злиться…

– Я пытаюсь думать обо всех, – сказал Дью. – Для человека ты – ночной кошмар, но мне хочется, чтобы и ты прожил подольше, Эльфлауэр.

Тяжело поверить, но его слова были чистой правдой. Такой уж он уродился – ему хотелось сделать мир лучше. Не получилось, конечно, но намерения всё равно милые.

А я тогда представлял собой сплошную бесконечную скорбь по свободе. Я вовсе ничего не играл и не притворялся. Вот потому-то Дью и выпустил меня в конце концов из этой клетки, сам, впервые, улучив момент без всяких вышибал с огнеметами. Очередной раз – на свой страх и риск. Конечно, институтский комплекс тоже был мне клеткой, хоть и более просторной – но некоторая слабенькая смутная иллюзия свободы всё же брезжила.

И я уж позаботился показать всем недоброжелателям моего сердечного друга-человека, насколько моя свобода безопасна.

Потом мы вели совместные исследования. Я всегда интересовался биологией. Я знаю, что был Дьюхарду в работе идеальным партнером. Мы вместе изучали физиологию и психологию вампиров, а я лично изучал экстремальные реакции людей и их защитные системы. Раньше у меня никогда не было доступа к информационным сетям такого уровня и средствам защиты такого класса. Теперь доступ появился, и Дью невинно радовался, что у меня прорезался интерес к информационным технологиям.

А я хакерствовал помаленьку. И в рамках эксперимента учился некоторым вещам, которые могли бы мне пригодиться в обозримом будущем. Меня очень интересовали все возможные городские коммуникации – от канализации до электрических сетей. Схемы наводили на забавные мысли насчет самонадеянности стада и того, как просто взять людей за горло, что-нибудь чуточку поменяв в их обожаемых игрушках.

Без игрушек-то они были вполне такие же, как в хижинах. Только энергии и силенок поменьше, да еще и разучились выживать самостоятельно. Уже даже не добыча, а обычный корм. Из них элементарно делалась домашняя скотина. Их можно было бы разводить, как свиней – они бы даже не заметили, если взяться умеючи… да ими, собственно, и питались их собственные лидеры, только не так непосредственно, как мои родичи – высасывая у них время, энергию и деньги вместо крови – поэтому всех всё устраивало.

Вот когда я по-настоящему понял, что такое СМИ и зачем они нужны. Я вдруг осознал, что мы вполне можем снова стать богами. И стадо опять построит храмы и будет приносить жертвы, потому что его страх никуда не делся, а самостоятельности сильно поубавилось.

Любопытно, думал я тогда, много среди моих сородичей найдется желающих стать пастухами? Ведь хлопотно и неинтересно, хоть и выгодно… Мне потом случалось разговаривать кое с кем из своих о политике: для всех политика – штука скучная. Умники стада по этим разговорам делают вывод, что мы глупее людей; по-настоящему разумный Дью и кое-кто из этологов считали, что у нас мозги по-другому заточены. Политика нужна для управления стадом – нам-то, нестадным, она зачем, а?

Короче говоря, с меня было по уши довольно приятного сознанья – но действовать в этом направлении я и пальцем не шевельнул бы. Тем более, что высокие технологии и медицина привлекали меня сами по себе. Я люблю загадки.

Я окончательно поселился в лаборатории у Дью. За время нашей совместной работы он получил новый научный титул – и мой новоиспеченный профессор домой из института почти не уходил, спал на раскладушке в уголке. Я забрал себе его диван. Не то, чтобы очень удобно по нынешним временам, но вызывало у меня ностальгию по мэтру Бонифатио, я на неудобства не жаловался. Тем более, что Дью заботился обо мне – чтобы мне в этом рабстве уж особенно худо не было.

Он даже говорил, почти как Бонифатио: «Ты, зверюга, настоящее сокровище – креативно мыслящий биокомпьютер с сумасшедшим быстродействием!» Кажется, он догадался, что я несколько падок на лесть – ну и чесал меня за ушами, фигурально выражаясь, при любой возможности. Но буквально – никогда не хватал руками, хотя иногда ему, похоже, очень хотелось. Я вызываю у людей – даже у лучших из них – лютые, тяжело поддающиеся контролю приступы умиления.

Зато он постоянно разговаривал со мной о жизни. Очень забавно.

Сперва я питался донорской кровью, а Дью думал, что это решает все вопросы. Я пил эту холодную гадость и помалкивал – из чистой благодарности – пока он торжественно не сказал: «Вот видишь, можно жить без убийств, правда?»

– Можно, – говорю. – Уныло, полуголодно, тошнотворно – но можно.

Он опечалился.

– Я понимаю, что это нелепый вопрос… Но тебе, хищнику, никогда не было жаль людей?

– Мне жаль тебя, – говорю. – Разве ты не заметил? И потом, вы, люди, тоже убиваете для еды. Тебе бывает жаль то живьё, которое ты ешь?

– Я не убиваю, – возразил он и слегка смутился.

– Ну да. Ты покупаешь мертвое мясо в магазине. Но ведь оно когда-то было живое, ему тоже, я полагаю, жить хотелось… тебя это не смущает?

Он не мог не начать спорить:

– Все-таки, животные – существа бессознательные…

– Во-первых, большинство людей – тоже, – говорю. – Ты ведь не о разуме говоришь – об уникальности, о неповторимости, о том, что жертве больно, страшно, жить хочется… Думаешь, корове не больно и жить не хочется? И она не понимает, что такое смерть? Знаешь, она, быть может, не понимает, что такое молекулярный синтез или синхрофазотрон, но уж, что такое смерть, понимают все. Я – хищник, да. Принципиальной разницы между человеком и коровой не вижу, разве что от коровьей крови меня тошнит. И мне бывает жаль и тех, и других – поэтому я выбираю из стада тех, кого не жалко, или тех, на кого интересно охотиться.