При желании меня можно мучить годами.

Странно, право, но я уже потом узнал, какой там запах. У меня сгорела слизистая оболочка ноздрей вместе с нервными клетками, это было чуть ли не хуже, чем потеря зрения. Я вижу обонянием не меньше, чем глазами, глаза у меня для света, обоняние для темноты – и для психологических экзерсисов. Поведение добычи можно очень хорошо понимать и предсказывать по гормональному фону.

Ну, конечно, случаются проколы – но это дело опыта.

У меня остались только слух и осязание – от которых легче не становилось. Я тогда предпочел бы, чтобы осязания у меня не было совсем. Сквозь дикую боль я чувствовал, как люди сдирают с меня обгорелые тряпки вместе с клочьями кожи, как фиксируют меня на какой-то жесткой плоской поверхности. Руки и ноги в нескольких местах – холодными и широкими металлическими кольцами, поперек туловища – металлическими обручами. Я понял, что они меня боятся до невозможности, даже сейчас, когда я совсем не боец.

Когда-то я видел в документальном фильме, как стадо буйволов валяло в пыли, пинало и перекидывало рогами мертвого львенка. Но мне было совершенно не до шикарных аналогий. Я дышал обугленными клочьями легких, почти не дышал – каждый вдох был пыткой, кислорода в тканях едва хватало для питания мозга. У меня из-под обгоревших век текли слезы, жгли сгоревшее лицо, как струйки кислоты. Меня так основательно прикрутили к этому – столу или могильной плите – что я не мог даже положения сменить. Правда, спина сравнительно уцелела, но все равно было больно, больно, больно!

Они ходили вокруг и что-то делали со мной. Они воткнули иглу в вену у меня на бедре – им моя кровь понадобилась! Хватали меня руками. Тыкали какими-то странными штуками. Приклеили электроды к вискам:

– Смотри, Лонни, какая амплитуда! Мозг полностью активен, не угодно ли?

А Лонни смеялся, но нервно:

– Оно размышляет, как бы отвязаться и тебя сожрать!

И еще кто-то рядом сказал:

– Ему нужен укол обезболивающего.

Лонни и тот, кто обсуждал электрическую активность моего мозга дружно прыснули, и Лонни сказал:

– Доктор Дью, если вы думаете, что оно может издохнуть от болевого шока…

Дью осведомился – холодно:

– Лонни, вы хоть представляете себе ощущения от девяностапроцентного ожога?

А Лонни:

– Ой, доктор, это же не люди! Какая разница…

И Дью:

– Разница? Вот именно, в данном случае, очень невелика. Вы знаете, что количество нервных клеток, ответственных за тактильную чувствительность, у этих существ значительно превышает человеческое? Он должен очень страдать.

Тот, другой, сказал:

– Эта тварь убила столько людей, что я лично даже рад всем этим ее страданиям. Может, она почувствует, чего стоит на этом свете. За все надо платить.

А Дью:

– Я бы не стал подходить к существам, не являющимся людьми, с человеческими мерками. И в последние десять минут я всерьез усомнился в вашей профессиональной пригодности в качестве ксенобиолога. Возможно, мне стоило бы переговорить с координатором проекта.

Тогда они заткнулись и снова воткнули иглу мне в вену, теперь под колено. Я почувствовал, как в меня течет что-то чужое; дурная это была жидкость, но от нее боль стала отдаляться, отдаляться – и я заснул.

Я не выношу стадных наркотиков. Это обман, грязный подлог, люди всегда приходят в дурацкий восторг, если им удается ощутить что-то необычненькое, даже если потом они отупеют и подохнут – но я не выношу даже следа этой дряни в крови. И, тем не менее, в этой ситуации я простил Дью то, что он заставил этих гадов накачать меня наркотиками.

Я отдохнул от боли и начал потихоньку восстанавливаться. Ожоги залечиваются тяжелее всех прочих травм, но тоже залечиваются.

Они держали меня прикованным к столу в лаборатории. Их интересовал биологический материал, пробы тканей, пробы крови – они меня кололи и резали по живому, а потом смотрели, как у меня закрываются раны; потом вырезали мою почку и пронаблюдали, как я ее регенерирую. Я уже хорошо знал все, что им интересно: я биологию любил, и себя порассматривал в тонких частностях, и людей, и посравнивал – но им же и в голову не приходило меня о чем-то спрашивать. Я слышал их болтовню между собой. Они называли нас «паразитами на человеческой цивилизации». Ну да. А леопард паразитирует на обезьяньей стае. Они считали, что наш разум – «имитация». Забавно. Если возможна имитация разума, то что ж они себе-то хоть намека на мозги не сымитируют? Но им я этого, понятно, не говорил.

Я молчал. Мне все время было больно. Дью долго не приходил, а остальные были только рады ткнуть меня поощутимее. У меня за несколько дней неподвижности все тело затекло и начались такие судороги в плечах, шее и пояснице, что слезы наворачивались. Я очень хотел поесть – на восстановление ушло слишком много энергии – но они, похоже, забыли, что живых существ, даже паразитов, нужно кормить.

А самое ужасное – я чуял тонкий выветрившийся запах своих сородичей. Мне даже казалось, что я сквозь эту отвратительную хлорку, спирт и прочую дрянь различаю еле-еле заметный запах женщины. Какой-то нашей женщины, над которой здесь измывались, как надо мной. И я их ненавидел с такой силой, что сам удивлялся. Никогда раньше настолько всерьез их не принимал.