Я давно не болтал много, отвык – но ему о себе достаточно наговорил. Он долго пытался представить себе наш образ жизни – похоже, у него получилось. Данные по физиологии записывал – сверять с экспериментальными. Я не спорил.

Дью очень удивлялся, что по мне биологический возраст не определить. Когда я ему назвал год рождения, он долго не верил. Потом уже, когда мы разговаривали о памяти клеток и усиленной регенерации, Дью сообразил, что биологический возраст-то у меня нулевой – я вроде как целиком обновляюсь постоянно, а после тяжелых травм – в особенности.

Он мне рассказал, что кости наших предков – ископаемых кровососущих приматов – человеческие археологи недавно нашли. Но ни одно семейство этого вида не выжило, кроме нас самих. Так что, очевидно, наша безумная регенерация – последний козырь эволюции, чтобы нас сохранить. Вероятно, для контроля за численностью стада сиречь человеческой популяции. Не знала вот мать-природа, что упомянутое стадо и атомные бомбы не слишком сокращают!

Когда Дью узнал, что я комиксы рисую – поразился, а когда я рассказал, под какими именами мои картины по музеям и частным коллекциям развешаны – аж привстал.

– Да ты, – говорит, – если это правда, создавал человеческую культуру! То-то многие критики считают, что твои комиксы слишком хороши для такого низкого жанра…

– Почему, – говорю, – низкий? Я отношусь к комиксам точно так же, как к тем картинам. Мне нравится это делать, приятно. И людям, я замечаю, тоже нравится… И вообще – что значит «создавал человеческую культуру»? Культура у нас с вами вроде как общая. Кто знает, что еще мои сородичи сделали? Мы ведь связи друг с другом, можно сказать, не поддерживаем.

Он на этот счет здорово задумался. А я говорю, самым милым тоном:

– Мне так порисовать хочется, Дью. Вообще – подвигаться. Зачем меня держать, как бабочку на булавке? Мне от этого нездоровится.

Дью замялся, огорчился, отвернулся, говорит в стенку:

– Если я тебя отпущу, ты ведь не согласишься снова лечь?

– Конечно, – говорю. – А ты бы согласился?

– Так вот, меня и выгонят отсюда за это, – говорит. – Потерпи, я попытаюсь их уговорить.

А что мне оставалось, кроме терпения? Я иногда здорово злился на него, иногда надеялся, хоть и не особенно верил, что он мне поможет. Но, как я не злился, никогда не воспринимал его как еду. Мне было изрядно обидно, что я давлюсь холодной кровью из пластика, а вокруг рассекает добыча – но уж Дью я добычей не считал.

Порой хочется поговорить. А найти собеседника в стаде чрезвычайно мало шансов.

Когда процесс восстановления тканей пошел в нормальном темпе, мертвая кожа с меня сдиралась лоскутами, а то, что вычищалось изнутри, приходилось выблевывать. Дью, когда персонал лаборатории расползался по домам, приходил меня мыть – я совершенно не ожидал такого от человека. Когда он всовывал салфетку под мои кандалы, я нюхом чуял, как ему хочется их снять, но стадо ему не спустит. Я злился, конечно – но не до ненависти.

Ждал и терпел. Пока терпение не лопнуло.

С помощью Дью я через пару недель восстановился полностью – и стал замечать, что люди на меня глазеют совершенно по-хамски. Хопп. Этот все время старался причинить мне боль. Он предложил описать мою реакцию на электрошок, а когда Дью написал протест, собрался колоть меня какой-то обездвиживающей дрянью. И пожирал меня глазами, а несло от него такой добычей, что любо-дорого. А еще один из руководителей этого поганого проекта, профессор Гелл, тот самый, который хотел, чтобы меня уничтожили, когда закончат издеваться. Этот на мое тело имел виды. И как-то раз заявился вечером, как раз перед визитом Дью. Его, по-моему, в известность не ставили, он решил, что никто из людей мешать не будет.

Вот когда я перепугался до тоски. Когда Гелл начал меня хватать и объяснил, зачем, собственно, приперся. Я вдруг осознал, что совершенно беспомощен, и что ему ничего не помешает сделать-таки то, на что все остальные совершенно напрасно рассчитывали. Мне казалось, я умру от бессильной ярости и унижения. Я так ждал Дью – ты бы знал… Никогда и ничего так не ждал.

Но мне повезло. Гелл, когда увлекся особенно, наклонился – а у меня хоть и ломило все кости и судороги мучили, но позвоночник гнулся, как надо. Я только чуть-чуть промахнулся, укусил в плечо, а не в шею. Но он заорал, как резаный, а Дью, похоже, услышал издалека. Потому что я сам услышал, как он бежит по коридору, и дверь он, судя по звуку, распахнул ногой.

И рявкнул:

– Профессор Гелл, что это значит?!

А у Гелла была одна забота – от меня отцепиться. Он верещал и лупил меня свободной рукой, но все слабее, потому что я постепенно смыкал клыки, и до артерии уже оставалось всего-ничего. Вкус у него был отменный, особенно после этой донорской крови и полуголодного существования.

Дью меня тронул за щеку и говорит:

– Эльфлауэр, пожалуйста, отпусти этого идиота. Я тебя очень прошу. Ты отпустишь его, а я – тебя. Идет?

Не уверен, что поверил ему на тот момент. Люди все время врут. Но мне хотелось как-то показать, что я оценил его возню со мной. Я заставил себя разжать зубы – и этот урод Гелл плюхнулся на пол, в полуобморочном состоянии, забрызгивая кровью все вокруг, одной рукой пытаясь зажать место укуса, другой – пытаясь застегнуться. Дью сунул флакон с нашатырем ему под нос, а он заорал фальцетом: