поединка умерщвляется.

Ну, надо же, почти дословно совпадает с Уставом москвитов. Видать, не

даром отец Афанасий посещал в Московской резервации отца Никодима.

– Эй, Артур. Так что ты надумал? Учти, я не из терпеливых.

– Если мой боец победит, - заорал я. – Ты уводишь свой отряд. Я верно

понял?

Молчание.

– Я верно понял?

– Верно, - откликнулся Кляйнберг. – Если твой боец просрет, вы все сложите

оружие, и отдадите нам запас кокаина. Лады, конунг?

За этим странным и длинным диалогом я забылся, сделал шаг к окну.

Несколько пуль врезались в подвешенное тело и в потолок. Посыпалась известка.

Я отпрянул.

– Лады, конунг?
– как ни в чем ни бывало повторил Кляйнберг.

– Я должен посоветоваться со своими стрелками.

– Надо же, - вполне искренне, если судить по голосу, восхитился питер.- Да

ты, конунг, демократ, – он грязно выругался. – Хорошо, покудахчи со своими

цыплятами… Недолго, у меня дел полон рот.

На этот раз Кляйнберг ошибся: я вовсе не демократ и советоваться со

стрелками мне никогда не приходилось. Но в западне мой мозг перестроился на

новую волну, словно перегорел датчик, отвечающий за субординацию между

мною, конунгом Армии Московской Резервации, и моими подчиненными. Теперь я

готов был не только выслушать мнение обреченных на смерть бойцов, но и

прислушаться к нему.

Лица стрелков темны и нахмурены. Коридор полон страха - густого,

непролазного, как Джунгли, из которых мы явились сюда.

– Я не верю ему, конунг, - горячо зашептал Белка, сверкая глазами. – Он

лжет. Он не отпустит нас.

– Что ты предлагаешь?

– Прорыв…

– Какой, нахер, прорыв? – процедил сквозь зубы Джон. – Они перемочат нас,

как щенков.

– Так может, вызовешься на поединок? – прошипел Белка.

– Пошел ты, - сплюнул Джон.

Бойцы зашумели.

Новый датчик включился у меня в голове.

– Заткнитесь все, - приказал я. – Мы воспользуемся правом на поединок.

В коридоре повисла тишина, а снаружи донесся крик Кляйнберга,

призывающий нас поторопиться.

– Зубов.

Самый сильный боец моего отряда уставился на меня. У Зубова худое и

морщинистое лицо, а тело - крупное и мускулистое. Обычно он молчалив, но под

кокаином становится буйным: в такие минуты необходимо не меньше четырех

бойцов, чтобы утихомирить его.

– Зубов, ты примешь участие в поединке.

– Так точно, конунг.

Лицо Зубова не выразило ни страха, ни удивления.

– Твою мать! Ты испытываешь мое терпение, конунг.

– Не ори, Кляйнберг! Мой боец готов.

– Прекрасно! Выходи, Артур. И не ссы, питеры свято чтут Устав.

Ой ли?

Ни времени, ни возможности для сомнений не было. Махнув рукой, я повел

отряд в короткий и, вероятно, последний поход.

Я и со мной два бойца - больше не позволял дверной проем - вышли из

школы первыми. Нас встретили наглые ухмылки и матерные окрики питеров,

выстроившихся полукругом так, чтобы дула их автоматов глядели аккурат на

выходящих (то есть на нас). Это было очень похоже на западню и мне стоило

немалого усилия воли, чтоб не повернуть обратно, под защиту стен. Питеры

внешне ничем не отличались от нас: такие же рожи, такие же шлемы и

обмундирование.

Тот, с кем я перекрикивался едва ли не полчаса, стоял в центре полукруга

и целился из АКМ мне в лоб. Не оставаясь в долгу, я взял Кляйнберга на мушку.

Конунг питеров оказался невысок ростом, тщедушен, узкое лицо обрамляла

козлиная бородка, маленькие глазки прятались за толстыми стеклами очков. Одно

стеклышко треснуто. Одет в укороченное пальто из серой кожи с поясом. На поясе

– блестящая белая пряжка в виде черепа с черной дыркой во лбу.

Кляйнберг опустил автомат.

– Я же сказал - питеры чтут Устав.

Вслед за своим конунгом оружие опустили все питеры.

– Рад этому.

Я повесил автомат на плечо: канат из нервов, до предела натянутый где-то

внутри меня, немного ослаб.

Мой отряд уже покинул здание. Бойцы столпились на пороге, я слышал их