Олегыча, медленно уходил, испарялся, как капелька влаги на щеке.

– Спасибо, Олегыч.

Я отдал машинисту пустую миску и приподнялся.

– Лежи! – испугался он.

Я послушно опустил голову на твердую подушку.

Огонь мерцал, скованный железом печки, гудел в тщетном стремлении

вырваться на свободу. Шрам сидел за столом, подперев голову кулаком. В

красноватом свете буржуйки его изуродованное лицо выглядело печальным.

Перед ним стояли три закопченные кособокие кружки.

Олегыч, порывшись в проводах, выудил бутыль с зеленой жидкостью.

– Последняя, - слегка смущаясь, сообщил он.

Темная зеленка, блестя, потекла в кружки, приятно запахло спиртом.

Полную до краев кружку, Олегыч протянул мне.

– За что выпьем? – кашлянув, спросил он.

«За отряд», - хотел предложить я, но Шрам меня опередил.

– За Николая, - мрачно сказал он и одним глотком осушил кружку. Не

моргнув и глазом, закусил тваркой.

– За Николая, - вздохнул Олегыч.

– За Николая.

Перед моими глазами возникло лицо моего истопника, но не мертвое, а

живое, когда мы с ним выпивали в вагоне конунга. Точно так же потрескивала

буржуйка, а за стенкой вагона повизгивал ветер.

– Еще, конунг?

– Не хочу, Олегыч. И не называйте меня больше конунгом, хорошо? Какой я

теперь, к черту, конунг?

– И как нам тебя называть?

– Называйте… Островцевым… Нет, лучше просто Андреем.

– Андреем, так Андреем, - пожал плечами Олегыч.

Мы замолчали. Каждый думал про свое, но, надо полагать, во многом это

«свое» совпадало.

– Олегыч, - вспомнил я. – Где пулеметчик, как его, Горенко?

– Мертв, конунг … то есть Андрей, - пережевывая тварку, отозвался

машинист. – Как ты с отрядом ушел, так почти сразу нагрянули питеры. Горенко

убили, я в двигательном отсеке схоронился, а Шрам… Шрама разве поймаешь.

Нечто похожее на улыбку мелькнуло на изуродованных губах.

– Кстати, Шрам, как ты здесь очутился?

Игрок молчал, и когда показалось, что он не ответит, вдруг заговорил.

– Николай меня сюда привел. Я слаб был, шатался. Он плечо мне

подставил. Слабое плечо. Дрожит, но ведет. В ыходил меня. С Олегычем.

Кормили. От себя отрывали. Только дури не давали. И прошла дурь.

– Прошла дурь?

– Он больше не наркоманит, - пояснил Олегыч, закуривая папиросу.

– Да, - Шрам тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от нехороших

мыслей. – Ты, конунг, меня пощадил. Не дал убить. Я запомнил. Я помню хорошо.

Я пошел за отрядом. Николай погиб…

Плечи игрока затряслись. Замерев, мы с Олегычем наблюдали, как рыдает

этот сильный, но искромсанный Джунглями человек.

8

ОЛЕГЫЧ

Я никому не приказывал, - не мог приказывать. Я просто сказал: «Мне

нужно в Московскую резервацию». Шрам кивнул, а Олегыч и вовсе обрадовался.

– Наконец – то.

Я не удивился радости машиниста. Москва - его дом.

Рассвет был красен. Марина рассказывала, что слово «красный» означало

у бывших «красивый». Красная площадь. Но рассвет не был красив. Он был

красен, - багровое, жгуче-холодное солнце залило мертвый город соком ядовитых

ягод. Из моей памяти, - памяти Андрея Островцева, а не конунга Артура, выплыли

строки:

Этот вечер был чудно тяжел и таинственно душен,

Отступая, заря оставляла огни в вышине,

И большие цветы, разлагаясь на грядках, как души,

Умирая, светились и тяжко дышали во сне.5

Строки были о вечере, а перед нами едва брезжил рассвет, но мне

казалось, что я вижу на занесенных снегом кучах битого кирпича души, похожие

на большие цветы.

– Вот эту стрелку надо б перевести, - заговорил Олегыч.
– Заржавела,

стерва, но Шрам должен справиться. Ну – ка, Шрам!

Рычаг стрелки сплошь покрыт рыжими чешуйками, рельсы, казалось,

вросли друг в друга.

Шрам плюнул на руки, - желтая тугая слюна на миг зависла в воздухе.

Вцепился в рычаг. Надавил.