— Ну и что там?

— Держись за стул, капитан. Или стол. Или стену. Посмотрел я труп твоего Зильберштерна, но, каюсь, с похмелья был, особо разбираться не стал, а тут ко мне стажера прислали. Он труп заново осмотрел, так скать, свежим стажерским взглядом. Если, конечно, в нашей работе уместно слово «свежесть». Ха-ха!

— Кончай ржать. Дело говори.

— В крови твоего Зильберштерна убойная доза алкоголя. Но это не главное, главное, что по ходу водка, которую он пил, была сплошь альдегиды, эфиры и сивушные масла.

— Это что?

— Это отрава, а не водка.

— Саленко, ты там трупы часом не перепутал, как в прошлый раз? У меня уду-ше-ни-е. Сам же говорил: странгуляционная полоса, пена, цвет лица… Зильбер-мать-его-штерн!

— Ты меня не обижай, капитан! В прошлый раз я двух таджиков перепутал! А сейчас у меня в морге хохол с пищевым отравлением и обрезанный еврей. Нет, если ты мне скажешь, что хохлы теперь обрезанные ходят, а жиды сало едят, то…

— Ну ладно, ладно, — перебил его капитан. — Так что, квалифицируем как самоубийство?

— Тебе решать. Нет, если, конечно, сам хочешь с обвиняемым поразвлечься, держи его дальше в КПЗ.

— Иди в жопу, — беззлобно огрызнулся капитан.

— Ха-ха, ладно. Заключение я тебе отдал. Побежал. У меня сейчас двух жмуриков-гастарбайтеров привезли — крысу сварили на обед, думали, такса.

Патологоанатом махнул рукой, кивнул майору и убежал.

— Ну не везет так не везет, — стал сокрушаться капитан. — Какое убийство было, а? Картинка! Главное, блин, раскрыли, нашли, взяли, раскололи. А покойник просто водкой траванулся. Тьфу!

— Ну, хорошо, Просвирин, — сказал Мартынкин, проигнорировав страстный монолог капитана. — Вернемся к нашим баранам. Если все это фантазии вашей жены, соседки, педсовета школы, зрителей на сеансе, то как вы объясните, что вчера ходили на прием к психиатру?

— И этот всплыл! — усмехнулся Просвирин.

— Всплыл, всплыл. Как Кубарев, которого вы в речке утопили.

— Да никого я не топил! А к психиатру я просто пошел… за справкой.

— А-а! — обрадовался майор. — За справочкой, что вы — псих. Чтоб если что, я — псих, с меня взятки гладки.

— Да наоборот! Что я здоров!

— Да? — удивился майор. — А вот психиатр утверждает, что вы пришли к нему с просьбой излечить вас от тяги к насилию.

Просвирин снова застонал, чувствуя, что беспомощной мухой бьется в липкой паутине обвинений.

— Давайте рассуждать логически, — сказал майор, и от этой фразы Просвирину стало как-то особенно плохо. Обычно в советских детективных фильмах ее говорили следователи, прежде чем поставить преступника в полный и окончательный тупик.

— Жена вас не пустила, значит. Из-за сеанса, так?

— Ну, да.

— И поэтому вы хотели ее убить.

Просвирин невольно дернулся.

— С какой стати?

Мартынкин вытащил из дела какой-то листок.

— А у меня тут заявление от вашей жены, Ольги Просвириной. Что, мол, она ваши темные дела покрывать не собирается. Что вы грозились ее с дочкой убить. Ломали дверь. Требовали впустить.

— Ну, это, знаете ли, логично, — хмыкнул Просвирин. — Я там живу вообще-то. Точнее, жил.

— Когда где-то живешь, имеешь ключи.

— Так она ж замок сменила!

— А как вы хотели, если вы грозились ее убить?

Просвирин тихо застонал.

— Да не собирался я ее убивать!

— Ох, Просвирин, Просвирин, — покачал головой Мартынкин. — А вот это что?

Как заправский фокусник он достал откуда-то еще один листок.

— А это что? — устало спросил Просвирин.

— Это заявление от вашей соседки Нины Ивановны Седых. Все то же самое. Ломали двери. Грозились убить.

Просвирин опустил голову и, обхватив ее руками, закачался.

— Потом был наряд милиции, — невозмутимо продолжил майор. — Сопротивление работникам правоохранительных органов. Потом нападение на охранника в кафе. Причем все это время были трезвы. То есть вменяемы.

— Охранник тоже заявление написал? — усмехнулся Просвирин.

— Пока нет, но это дело поправимое. Так была драка с охранником?

— Ну, была. Но это ж он первый полез.

— Значит, была…