— Да, да, — испуганно затараторил Федулов, — конечно. Только я забыл, на чем мы остановились…

— А я вам напомню, — ласково сказал сержант и ладонью разгладил листок в папке. — Вот последний абзац. «Гражданин Федулов раздел гражданина Зильберштерна, связал его бельевой веревкой и поставил на четвереньки. Одновременно он затянул на шее Зильберштерна солдатский ремень…»

— С добровольного согласия последнего, — нервно уточнил Федулов.

— Это мы уже где-то писали, — задумчиво потер ручкой короткостриженый затылок сержант, — ну хорошо, впишем еще раз. Итак… с добровольного согласия последнего. После чего Федулов одной рукой стал затягивать ремень на шее покойного, а другой — вводить в анальное отверстие гражданина Зильберштерна мобильный телефон марки «Самсунг».

— Поставленный на режим вибрации, — вежливо добавил Федулов.

— Поставленный на режим вибрации, — дописал сержант и поднял полные тоски глаза: — Ну и что же было дальше?

— Дальше? — удивился Федулов и заерзал на стуле, как будто сам был поставлен на режим вибрации.

— Ну да. Сколько вот эта вот красота продолжалось?

— Думаю, минут десять. Пока «Спокойной ночи, малыши» шло. Или шла. Или шли, — запутался в глагольной форме Федулов.

— Не понял, — недоуменно оторвался от бумаги сержант. — Что шло?

— «Спокойной ночи, малыши». Ну, передача. Костик сам попросил включить второй канал. Его возбуждали зверюшки в этой передаче. Понимаете, там ведь очень непростой сексуально-ассоциативный ряд. Степашка — это такой латентный гомосексуалист, который втайне мечтает о Хрюше. Хрюша же — мачо. Его больше привлекает Каркуша. Она в некотором роде объект, заменяющий ему влечение к женщине-ведущей…

— Всё, всё, всё! — брезгливо замахал руками сержант, испугавшись, что Федулов может возбудиться от собственного рассказа. — Меня не интересуют половые отношения кукольных зверей. Когда Степашка залезет Хрюше мобильным телефоном в жопу, тогда и поговорим. А пока туда залезли вы. И не Хрюше, а живому человеку. Точнее, уже неживому.

— Но тогда он был еще жив, — нервно уточнил Федулов.

— М-да… Был… Так… Значит, можно утверждать, что Зильберштейн…

— Зильберштерн.

— Ну да. Так… Значит, можно утверждать, что Зильберштерн был еще жив до…

— До девяти часов, — суетливо закончил за него Федулов. — Передача начинается в 20.45.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул головой капитан и внес уточнения в показания. — Ну и когда же вы поняли, что Зильберштерн откинул копыта?

Федулов невольно поморщился от грубости этого лексического оборота.

— Когда началась прощальная песня в передаче. Ну, знаете… «В сказке можно покататься на Луне» и так далеe?

— Допустим, — уклончиво согласился капитан, хотя уже давно вышел из возраста целевой аудитории «Спокойной ночи, малыши», а собственных детей еще не имел.

— Так вот, когда песня началась, Костя стал кричать: «Умираю!»

— Ага. Значит, Зильберфельд…

— Зильберштерн.

— Тьфу ты, блин! Короче! Он просил вас остановиться, однако вы, вместо того чтобы…

— Да нет же! — в отчаянии взвизгнул Федулов и тут же; смутился собственного визга. — Все не так. В садомазохизме существует понятие «стоп-слова».

— Это чё еще такое?

— Поймите, боль всегда присутствует в такого рода э-э-э… сексуальной инверсии. Это нормально. Люди кричат, стонут, умоляют пощадить. Но чтобы различить, когда человек кричит просто так, от удовольствия, потому что вошел в роль, а когда ему действительно плохо, придумывается специальное «стоп-слово», условное слово для прекращения игры. Или какое-то действие. Поэтому, когда Костя начал кричать: «Хватит! Я задыхаюсь!», я не обратил внимания.

— А какое у вас было стоп-слово?

Федулов вдруг уставился куда-то в пространство и пожал плечами:

— Хрюша.

— Хрюша?!

— Ну да, я же говорю — он любил «Спокойной ночи, малыши».

— Так что же он его не произнес?

— Он забыл! Понимаете, — снова заерзал на стуле Федулов, нервно теребя воротник своей розовой рубашки. — Он мне потом крикнул: «Я забыл слово!»

— Так что же вы не остановились, мать вашу?! — разозлился сержант.

— Так я же говорю, — застонал от непонятливости сержанта Федулов, — я думал, это просто часть игры: знаете, ну он изображает, что забыл слово, чтобы еще больше возбудиться.

— Блин! — сплюнул сержант. — Вот все у вас, пидорасов, не как у людей.

Федулов испуганно вжал голову в плечи.

— Ну хорошо, — с досадой сказал капитан, — и что дальше было?

— А дальше он начал хрипеть, видимо, я переборщил с ремнем. А потом как-то обмяк. Я точно помню этот момент, потому что по телевизору как раз запели «за день мы устали очень, скажем всем “спокойной ночи”»…