— Тогда я не помню.

— Путаетесь, ох, путаетесь, — покачал головой Мартынкин.

— Да четвертак ему вкатать, и дело с концом, — равнодушно сказал капитан, не поднимая головы.

— Да что «путаюсь»?! — закричал Просвирин майору. — Я вас сейчас спрошу, что вы делали шестнадцатого апреля, вы что, вспомните?

— Конечно, — удивился майор. Он вытащил ящик стола, достал какую-то тетрадку и перелистал ее.

— Вот, — сказал он, найдя нужную запись. — 12.00 — совещание у товарища полковника, 15.00 — обед, 16.00 — допрос обвиняемого Дудко.

Просвирин застыл, хлопая ресницами. Потом опомнился.

— Ну не у всех же есть такие дневники.

— И очень плохо, — сказал майор, убирая тетрадь. — Было бы только легче, если б каждый имел такой дневничок.

— Подождите, но моя жена могла что-то перепутать. И потом, с чего вы вдруг верите ей? Она же заинтересованное лицо или как там это у вас называется.

— Заинтересованное лицо заинтересовано в выгораживании. А здесь все наоборот.

— Так, может, она заинтересована как раз не в выгораживании.

— С чего бы? — насторожился майор.

Просвирин подумал, что объяснить это будет как-то сложно. Не врать же, что она мстит за супружескую измену или еще что-то. Начнешь врать, потом совсем запутаешься.

— Ну ладно, — почти добродушно улыбнулся Мартынкин после паузы. — С первым трупом у вас легкие провалы в памяти. Бывает. А как насчет грибника в лесополосе?

— Какого грибника?

— Труп которого мы позавчера нашли. Свеженький жмурик-то.

— А при чем тут я?

— Не скажите, — покачал головой Мартынкин. — Его ведь тоже как-то убили странно — горло перерезали. Садизмом опять же попахивает. То, что вы два дня назад ночью делали, я надеюсь, вы помните?

— Это помню, — неуверенно сказал Просвирин.

— И что?

— Я спал.

— Так и записать?

— Так и запишите. Я вообще по ночам, знаете ли, сплю.

— А вот ваша жена утверждает, что с двенадцатого на тринадцатое сентября вы не ночевали дома.

— Так она меня сама не пустила! Конечно!

— А почему не пустила?

— Да все из-за этого сеанса дурацкого!

— И где же вы спали?

— На лестничной клетке, у выхода на крышу. У трубы.

— И кто это может подтвердить?

— Кроме трубы, никто, — хмуро ответил Просвирин. — Вряд ли кто-то ходил ночью на крышу.

— М-да, — вздохнул Мартынкин. — А ведь именно в эту ночь и был убит грибник Трошин. Слушайте, ну вы прямо белый и пушистый, с какой стороны ни погляди.

— Нет, ну почему же? — смутился Просвирин. — У меня есть вредные привычки.

— Людям, например, горло перерезать, — хмыкнул капитан.

«Тебе бы я точно перерезал», — со злостью подумал Просвирин, которого начали раздражать эти реплики со стороны.

— А чего ж вас тогда из школы уволили, раз вы такой белый и пушистый? — спросил Мартынкин и, заметив растерянность Просвирина, добавил: — Звонили, звонили мы вашему директору. Характеристику хотели получить. А нам: «А такой у нас, слава богу, не работает уже». Кстати, характеристика-то так себе, на троечку. Послушайте.

Он снова достал какую-то бумажку.

— Как-то они быстро ее прислали, — засомневался Просвирин.

— Директор по почте электронной прислал. Технический прогресс. И вот, что он пишет. Скрытный, молчаливый, сдержанный, с учениками держит себя подчеркнуто корректно, с педагогическим составом соблюдает подозрительно вежливую дистанцию. В прошлом году грозил шестикласснику Симоненко, что убьет того.

— Да ну послушайте! — возмутился Просвирин. — Он меня достал, этот Симоненко. Я ему это просто так сказал. Ну, как обычно…

— Обычно такое не говорят, — сухо заметил Мартынкин.

В этот момент в кабинет быстрой походкой вошел лысоватый мужчина лет пятидесяти, похожий на колобка. Он быстро пожал руку майору, потом почему-то Просвирину, потом подошел к капитану.

— Привет, — сказал мужчина, кладя на стол капитану серую папку.

— A-а, медэкспертиза, привет, — сказал капитан. — Да я бы сам заехал.

— Я дочку из школы забирал, вот решил заключение закинуть.