— Ты не отказываешь мне окончательно? У меня есть надежда?

— Надежда есть всегда, пока мы живы….

Доротея родила мне дочь прямо в ночь Рождества. На праздничном ужине у нее отошли воды и начались первые схватки. На руках графиню отнесли в теплую спальню, где ее ждали повитуха и две служанки с горячей водой и стопой полотенец наготове.

Габриель и я остались чтобы помочь роженице.

Повитухе мое присутствие ужасно не нравилось, но что она могла сделать против короля?

Я сидел рядом с Доротеей лицом к лицу и держал ее за руку. Ее лицо обильно потело. Зрачки расширились. Она кусала губы, но стоически переносила боль. Я мог бы избавить ее от боли, но как это сказалось бы на ребенке? Я не решался вмешиваться…

Габриель сидела по другую сторону постели и вытирала пот со лба графини и подавала ей воду.

— Держись, малышка, я с тобой… Все будет хорошо…

Я шептал Доротее успокаивающие слова.

Бедняжка металась от боли.

— Не оставляй меня… не оставляй… Грегори… помоги мне…

Она прокусила губу, и струйка крови потекла на подбородок.

За моей спиной между широко расставленных ног графини старая повитуха была наготове.

— Тужься, девочка! Тужься!

Она стала тужиться и завизжала от боли, безобразно разинув рот. Я увидел ее язык и глубоко розовое горло. Слезы текли из глаз. Потная, с багровым лицом, эта вопящая в панике женщина была мне не знакома. О, боги, хорошо, что я не женщина! — мелькнула мысль.

Этот кошмар продолжался целый час. Она то тужилась и визжала и орала во все горло от боли, но схватки отступали, и она приходила в себя и пыталась улыбаться искусанными губами.

Мое сердце разрывалось на части от жалости. Я сам взмок от пота и готов был тужиться вместо нее, лишь бы все быстрее завершилось. Глубоко в душе я жалел о том, что решился присутствовать при родах. Женщины слишком дорого платят за радости любви! Боль, что претерпевала Доротея, была сродни агонии. Но агония не длится часами!

Она стискивала мою руку до боли с неожиданно возникающей силой.

— Еще немного, девочка! Головка младенца уже показалась!

Не выпуская руку Доротеи, я обернулся. Ее сорочка сползла давным-давно вниз к груди, обнажив вздутый бугор живота. Между широко раздвинутых бедер появилась темная выпуклость в алых пятнах крови. Она росла на глазах. Доротея взревела как дикий зверь, и ее ногти вонзились в мою руку.

Действительно, появилась головка ребенка. Сморщенное багровое личико с зажмуренными глазами… маленькое плечико, пухленькая ручка… Повитуха приняла младенца на свои широкие ладони. Багрово–синяя пуповина растянулась уродливой веревкой. Слава богам — это человек, а не дракон!

Доротея смолкла. Ее ляжки мелко дрожали, блестя от пота.

— Девочка, государь!

Повитуха продемонстрировала мне промежность младенца, покрытую белесым налетом. Моя дочь выглядела ужасно–багровой, в пятнах крови и слизи! Неужели мы все приходим в мир в таком виде?!

Повитуха забралась пальцем в рот младенца, очищая от слизи и, к моему ужасу, перевернув вниз головой, шлепнула по попке.

Новорожденная кашлянула и заревела басом.

От этого вопля я вздрогнул всем телом. У моей дочурки крепкая глотка…

— Слава, Господу! Все хорошо…

Я обернулся. Доротея еле-еле улыбалась мне.

— Ты молодец, малышка! У нас родилась дочь!

Я наклонился и поцеловал ее во влажный, солоноватый лоб.

— Хорошо…

Габриель нервно мне улыбалась — с другой стороны постели. Ее саму сотрясала легкая дрожь…

Я поднялся со стула, оставив руку Доротеи и принял из рук повитухи уже запеленатую дочь. Из-под век, в узкой щели глаз мелькнул золотистый зрачок. Беззубый ротик покривился.

Чудо рождения свершилось в моем присутствии… Кем ты будешь, моя дочь? Что суждено тебе увидеть и пережить?

— Государь!

Я передал младенца служанке и вернулся к постели.

Окровавленный послед с остатками пуповины уже лежал в серебряной вазе. Промежность Доротеи и простыни под ней густо заливала кровь. Она струилась из ее приоткрытого лона неостановимо, как ручей в половодье весной. Растерянная повитуха, бледная как полотно.

— Государь, она погибнет!

— Грегори, скорее, не стой столбом!

Левая ладонь легла на опавший живот, на ладонь выше голого лобка, а правую ладонью я закрыл прелести своей подруги. Струйки крови немедленно пробились между моих пальцев.