имени Колин, выступавший перед публикой. Из текста поэмы явствует, что на одном из его

представлений Чосер присутствовал. Деталь эта характерна для поэта, любившего время от

времени включать в вымышленный контекст кусочек реальности, как бы разрушая этим

созданную искусством иллюзию. Фокус Колина – реальная мельница внутри ореховой

скорлупки – тоже становится аллегорией искусства, заключающего в себя целый мир и

переносящего реальность в сферу воображения – сильный, запоминающийся образ, углубляющий содержание поэмы, тема которой – природа искусства. Следует подчеркнуть

также, что в замке Чосера собраны не поэты, а их прославленные творения. В этом смысле

Чосер разделяет средневековое убеждение в том, что ценность представляют скорее

произведения, нежели их творцы. Здесь корень свойственной ему ироничности и склонности

к самоумалению и сокрытию своей личности.

Посередь замка восседает и сама “благороднейшая леди Слава”, раздающая свои

милости домогающимся ее благосклонности просителям, причем делает она это без всякого

понятия о справедливости. Среди просителей есть те, кому за добрые дела заплачено лишь

дурной славой, другие прозябают в безвестности. Все это лишь лотерея и шутовство. Чосер

хорошо понимал, что есть слава, будучи близко знаком с многими прославленными людьми

эпохи. Не исключено, что его иронию подпитывали и наблюдения над судьбами

окружающих.

Но в представлениях его о славе имеется и другой аспект. В поэме, видимо, написанной

в 1378 году по возвращении Чосера из Италии, прямо подчеркивается связь с творчеством

Данте, но, что более важно, в ней можно усмотреть реакцию на отношение к славе, преобладавшее в Милане и в Павии и буквально пронизывавшее собой всю итальянскую

культуру, являясь как бы ее магнитом и движущей силой. Славу превознес Данте и воспел

Петрарка.

Однако Чосер склонен, по-видимому, в этом вопросе к некоторой ироничности, и

взгляд его более трезв и безиллюзорен. Когда кто-то из толпы увивающихся вокруг Славы

людей спрашивает Чосера, станет ли и он ее домогаться, тот твердо и прямо отвечает на

вопрос отрицательно:

Нет, не влечет такая честь,

Достаточно того, что есть,

И впредь я захочу едва ли,

Чтоб после смерти всуе поминали.

Поэту не нужно, чтоб имя его разнеслось на ветрах славы. Он лучше всех знает, кто он, знает себе цену, но знает и свое место, и пределы своих возможностей. Можно сказать, что

“Храм Славы” – поэма во многом автобиографическая, в ней Чосер упрямо отстаивает свою

индивидуальность и независимость от итальянских и французских императивов.

Но в то же время он предается размышлениям о природе поэзии и месте ее в мире. Если

видение Чосера и впрямь, как полагают, есть путешествие в страну воображения, путешествует он в глубь своей души, занятой непрестанным спором с самим собой о поэзии, назначении и славе поэта. В чертогах славы поэт видит постамент из разных металлов, на

которых высятся статуи великих писателей древности, столпов цивилизации, составляющих

ее славу: прославленный евреями Иосиф, Стаций, воплотивший славу Фив в своей

“Фиваиде”, слава Греции – Гомер. Сможет ли Чосер, встав с ними в ряд, прославить

Англию? Но здесь же Чосер отрицает подобную возможность, ссылаясь на бедность своего

стиля:

Поэзия здесь явлена была бы,

Когда б не бедный и убогий мой язык.

Парадоксальность такого несоответствия становится источником как юмора, так и

раздумий. Комичны неуклюжая застенчивость поэта и его граничащая с самоуничижением

неуверенность в себе наряду с намеренной пародийностью, высмеиванием высокопарного

“высокого стиля” и многословия. “Я не тщусь, – пишет он, – явить искусство, смысл – моя

задача”. Его не привлекают литературные изыски, он хочет донести мысль. Это голос натуры

прагматической, практической, эхом отзывавшийся в английской прозе и поэзии на

протяжении столетий. И этот голос говорит по-английски, что и сделало Чосера одним из

первых представителей национальной английской литературы, создателем ее языка и

выразителем английского духа. “Отцом английской поэзии” Чосера называли так часто и так