своих современников не только на десятилетия, но и на столетия.

В абсолютном смысле Гомер мог жить и в VI, VII, и даже в VIII в. до нашей эры.

Отнесение Гомера в еще более глубокую старину едва ли возможно, т. к. отражаемая им

микенская эпоха, хотя и относится к середине II тысячелетия, но она дана у него, как мы

видели, в переплетении с культурными результатами передвижения племен и завоевания

Малой Азии, происходившими в XIII–XII столетиях до н. э., а еще должно было пройти 2-

3 века, чтобы все эти многовековые события отстоялись в памяти греческого народа и

нашли для своего выражения традиционные и стандартные формы.

3) Весьма возможно, что приведенные выше такие факты, как комиссии Писистрата

и реформы гомеровских рецитации при Солоне, и являются внешним и общественным

оформлением [65] того, что незадолго до этого создавал Гомер как единоличный автор,

хотя никаких абсолютных хронологических утверждений мы здесь не имеем права делать.

4) Не могут быть абсолютными также и наши суждения о месте жительства Гомера

уже по одному тому, что конструируемый нами на основании самих же поэм их

имманентный автор мог существовать и в виде множества авторов (правда, при условии их

полного художественного и идеологического единства). Весьма возможно, что некий

выдающийся рапсод, сочинивший ряд песен, вошедших в гомеровские поэмы, а может

быть, и все их целиком, по имени Гомер, жил где-нибудь в Ионии, на островах или в

Малой Азии. Некоторым свидетельством для этого, помимо твердых аттических традиций

об ионийстве Гомера, могли бы быть слова (Ил., II.234) о локрах «по ту сторону

священной Эвбеи», потому что здесь как будто бы автор мыслит себя живущим на восток

от Эвбеи, т. е. именно на островах или на малоазиатском побережье. Абсолютного

значения, однако, эти слова не могут иметь потому, что весьма опасно вообще переносить

на самого поэта то, что он говорит в своих произведениях. Ввиду указанных выше

аттических элементов у Гомера не исключена возможность, что он жил и работал в сфере

аттических влияний и даже был афинянином. Но абсолютных данных для этого, конечно,

нет.

5) Весьма соблазнительными являются доводы Скотта о Смирце как о родине Гомера

( J. A. Scott, The Unity of Homer, Berkley, гл. 1, 1921), хотя его критика аттического Гомера,

как мы видели выше, во многом требует больших исправлений. Кроме приведенного выше

текста из «Илиады» о локрах «по ту сторону Эвбеи», т. е. о том, что поэт мыслит себя

находящимся на восток от Балкан, Скотт приводит еще некоторые интересные

соображения. В «Илиаде» (II.145-148) поэт сравнивает ахейское собрание с Икарийским

морем, которое волнуется от Эвра и Нота, и с нивой, волнуемой Зефиром; а в стихе 395 сл.

тоже говорится об ударах волн, волнуемых Нотом. В песни IV.422-426 Зефир тоже гонит с

громом волны, которые точно обрушиваются на утесы. В стихах 275-277 опять Зефир

гонит тучу с моря на берег. Все эти юго-западные ветры именно в области Смирны и

вообще на малоазиатском побережье являются вихревыми и губительными, в то время как

в Греции и Риме Зефир вообще считается наиболее легким и нежным ветерком. Далее,

восход солнца (VII.422), осенней звезды (V.5) и Зари (XIX.1) изображается в «Илиаде»

так, как будто бы поэт наблюдал это на островах Эгейского моря. Гомер обнаруживает

слишком близкое знакомство с долиной Каистра, сравнивая передвижение аргоссцев с

полетом диких птиц около реки Каистра (II.459-465), а Каистр находится в нескольких

километрах от Смирны. Материковые греки придавали большое значение рыбной пище, а

в «Одиссее» (XII.332) говорится, что греки ловили [66] рыбу из-за крайнего голода. По

свидетельствам путешественников как раз в Смирне рыба плоха и редка и едят ее только

бедняки. Самого Гомера в древности называли Мелесигеном, т. с. рожденным на реке

Мелете. Но Мелет опять протекает около Смирны. Подобного рода аргументы производят

известное впечатление. Но им, конечно, далеко до абсолютной значимости, поскольку