здесь за книжность, то это определяется только его реакционной идеологией,

недооценивающей все народное.

Далее, есть ли гомеровская народность некая архаизация или модернизация? Для нас

лишена смысла самая постановка вопроса, хотя ничто нам не мешает абстрактно выделять

черты того и другого у Гомера; и если Дреруп решительно высказывается за архаизацию,

то эта абстрактная односторонность оказалась возможной у него только потому, что он

формалист и эстет и лишен чувства живой народной стихии у Гомера.

Далее, многие никак не могут понять религии Гомера и спорят о том, есть ли это

живая вера или это издевательство над верой. Если бы Гомер не верил в богов, то он не

был бы греком ни общинно-родовой, ни рабовладельческой формации (по крайней мере,

ее классического периода). Но, с другой стороны, если бы его вера была варварским

примитивом общинно-родовой формации и только этим, он был бы непонятен

цивилизованным грекам последующих времен. Весь секрет обаяния гомеровской

мифологии как раз и заключается в этом объединении старой живой веры с ее

эстетической рефлексией; и если кто-нибудь видит в гомеровском изображении богов

атеизм и религиозность, тот, очевидно, подходит к этим богам с чисто христианской

меркой. Он не понимает языческого преклонения перед [61] красотой живого тела и чисто

материального земного человека, обожествлением которого и являются, в конечном итоге,

языческие и, в частности, гомеровские боги. Только умение синтезировать две основные

античные формации и способно дать нам понимание того, что непосредственно народного

и что цивилизованного было в гомеровской религии и в гомеровской мифологии.

Наконец, многие спорили о том, находим мы у Гомера архаизацию или

модернизацию поэтических материалов. Архаического у Гомера, действительно, очень

много, включая всяких мифологических чудовищ и остатков дикой первобытной истории.

Элементов, связанных с цивилизацией, у Гомера тоже более чем достаточно, включая

замечательную по своей твердости, традиционности и постоянству выработанной

закономерности его художественной и стихотворной формы. И тем не менее явилось бы

недопустимым формализмом и рассудочной метафизикой указание и перечисление у него

отдельных и бесчисленных элементов архаизации и модернизации без сведения их в

единое и нераздельное идейно-художественное творчество. Находясь на границе двух

античных формаций, Гомер как бы с некоей вершины рассматривает ту и другую, так что в

конце концов невозможно и определить, какие моменты являются у него в результате

модернизации и какие в результате архаизации. Губительное пение сирен – замечательный

хтонический и, следовательно, архаический образ. Но это пение сирен у Гомера настолько

эстетически увлекательно и рассказ о нем настолько художественно занимателен, что

образ этот уже перестает быть и только архаизацией и только модернизацией. Это именно

та неуловимая граница между тем и другим, как неуловим момент перехода от ночной

тьмы к дневному свету и от дневного света к вечерним сумеркам. Просветительская

рационалистическая метафизика в течение двух веков достаточно упражнялась над

рассечением живого Гомера на мертвые куски. Сейчас этому просветительству должен

быть положен конец.

9) Уже было сказано, что никакая народность, ни гомеровская, ни какая-нибудь

другая, не может существовать вне стихии социально-политической жизни. Даже и самая

древняя мифология, отражающая первобытное развитие народов, только в представлении

буржуазного индивидуализма оказывается чем-то необщественным и неполитическим. На

самом деле даже и там общенародные мифы насквозь пронизаны общественно-

политической жизнью; только, правда, эти социально-политические мотивы древней

народной мифологии бывают часто весьма трудными для анализа. Что касается Гомера, то

его народность достигла такой степени дифференциации, что можно уже прямо и в