все люди являются друг другу родными и когда они готовы постоять все за одного и один

за всех. Это непререкаемое богатство общенародного героического единства есть то, что

навсегда связалось с именем Гомера и что составляет его величие не только для всей

Греции, но и для всего культурного человечества. Но тут же надо формулировать и

отличие. Народность Гомера отличается от общинно-родовой формации тем, что она не

ориентирует эти общинно-родовые идеалы в их абсолютной нетронутости и

непосредственной примитивной данности, но является уже некоторого рода рефлексией

над этими идеалами, нисколько, правда, не мешающей признанию их всенародной

значимости.

5) Рефлексия эта, как мы отчасти уже видели выше и как подробно будем об этом

рассуждать в главах о мировоззрении и стиле Гомера, является, во-первых, эстетической,

в силу которой старинная героическая жизнь делается предметом красивого любования,

во-вторых, иронически-юмористической, делающей старый и суровый героический мир

доступным и более подвижному, цивилизованному сознанию, и, в-третьих,

моралистической, доходящей до прямой критики старых варварских божеств.

6) С рабовладельческой формацией, при помощи которой греки переходили от

варварства к цивилизации, Гомер сходен именно этой своей рефлексией, невозможной в

старое и наивное общинно-родовое время. Рабовладельческая формация возникла в

результате нового и для своего времени прогрессивного разделения труда, а именно

умственного и физического труда, что в свою очередь открывало широкий простор для

рефлексии над всем тем, что раньше переживалось как простое, очевидное и даже родное.

Появились большие возможности для развития отдельной личности и для их

демократического объединения. Но Гомер резко отличается от этой новой формации тем,

что он не признает и не рисует этих новых прогрессивных демократических идеалов в их

положительном раскрытии; он только улавливает их легкое веяние и рисует их главным

образом отрицательно, не в виде их прямого признания, но в виде рефлексии над

устаревшими формами, и частичной их критики.

7) Этот замечательный тип народности тем самым достигает у Гомера необычайной

обобщительной силы. Если бы эта народность была народностью только общинно-

родовой, она в [60] глазах позднейшего грека оказывалась бы чем-то грубым и

примитивным, чем-то варварским и устаревшим; если бы она была только народностью

нового восходящего класса демократии, то Гомер тем самым связал бы себя одним, правда,

великим, но все же узким и кратковременным периодом в истории Греции и не стал бы

непререкаемым авторитетом для всей Греции в целом. Он взял наилучшее, что было в

обеих формациях, именно, всенародный героизм без варварства и цивилизацию без

крайностей индивидуализма. В этом-то и заключается секрет его тысячелетнего обаяния.

8) При таком конкретном понимании народности Гомера должны отпасть разного

рода односторонние о ней утверждения и разного рода нелепые споры, которые велись и

ведутся в буржуазном гомероведении. Так, для нас нелеп вопрос о том, является ли поэзия

Гомера наивной, как это думали в Европе в старину, или же она продукт цивилизации,

как это думает большинство теперешних ученых. Она есть, конечно, и то, и другое или не

то и не другое; и предыдущее нам показывает, в каком смысле и как объединяются и

разъединяются у Гомера наивность и цивилизация.

Бете ставит вопрос, является ли эпос Гомера народным или книжным, и доказывает,

что это эпос книжный. Для нас же является нелепой самая эта антитеза народности и

книжности у Гомера, ибо мы теперь хорошо знаем, как именно объединяются и

разъединяются у Гомера эти абстрактные противоположности; и если Бете высказывается