— Я рыдала передъ нимъ, я умоляла его, не уносить ненависти, хоть къ теб; я ему говорила, что видно ужь не судьба сбыться вашимъ надеждамъ. Я заклинала его смириться передъ этимъ непостижимымъ, чмъ-то страшнымъ что все по своему ломаетъ. Отецъ…. Нтъ, не могу…

Голосъ ея оборвался, она зарыдала и спрятала голову на груди Леоза.

— Ну, полно, полно, говорилъ онъ съ испугомъ, лаская ее.

— Ничего…. оставь…. улыбалась она сквозь слезы. — Мн хорошо. Ты не знаешь, какъ этого давно не было со мной…. Пройдетъ….

— Спасибо теб, говорилъ Леонъ, — и мн теперь легче; лучше о себ разскажи; ты вдь съ нимъ въ Петербург жила послднее время….

— Онъ не могъ выносить этого чистилища. Я съ нимъ узжала, я и привезла его оттуда въ засмоленомъ гробу. Вотъ онъ тутъ подъ окномъ и похороненъ.

— Ну, будетъ объ этомъ. А твоя комнатка ничуть не измнилась, проговорилъ Леонъ, подходя къ комоду, — только вотъ это что-то новое.

Онъ снялъ полотняный чехолъ, подъ нимъ сказался фантомъ человка изъ папье-маше, съ красными, синими жилками, блыми нервами.

— Да, это новое, усмхнулась она:- это я то же изъ Петербурга вывезла; тутъ вся ихъ и мудрость! Смотри, отойди лучше, того и гляди обругаетъ да еще ударитъ.

Леонъ засмялся.

— Да ты не шути этимъ… Я еще и не тому тамъ, въ Петербург, выучилась… Ты можетъ-быть думаешь, что ты свободное существо, а ты просто физико-химическая машина. Что? Небось языкъ хочешь мн высунуть? Какъ же не такъ. Это вонъ электричество изъ той тучи подйствовало на твой мозгъ, и онъ передалъ языко-глоточному нерву….

— Инна, что у тебя за порывы? Это меня безпокоитъ, право.

— Ничего, мн давно такъ хорошо не было…. Ты думаешь, я вру? Это не ты думаешь, это фосфоръ въ твоемъ мозгу отдляетъ мысль. Что за безобразіе! вскрикнула она, толкнувъ фантомъ.

Тотъ закачался, тяжело стукнулся на комодъ, нсколько кусочковъ свалилось на подъ.

— Зачмъ же ломать? Вдь это, я думаю, дорого?

— Два семейства цлый годъ сыты будутъ этою дрянью. Нтъ, слушай Леня: въ самомъ дл, сть, пить, рости, дряхлть, разсыпаться, тутъ и все?

— Да будетъ теб….

— Нтъ, это трусость, это остатки глупыхъ надеждъ. Стоитъ ршиться, да и кинуться.

— Вотъ я и кинулся! Пока ты тутъ съ книгами, да съ этою дрянью возилась, я перебывалъ и въ раскольничьихъ скитахъ, и въ цыганскихъ таборахъ, корчемничалъ, у контрабандистовъ на Прут годъ прожилъ. Что жь ты думаешь, есть въ этомъ хоть капля поэзіи? Сволочь!

— Нтъ, Леня, люди правы! Съ нами имъ житья не было бы. Вспомни ты, кто въ вашей семь кончилъ путнымъ? То энергія безъ удержу, точно нефть горитъ въ жилахъ то апатія до самоубійства, или до сумашествія….

— Не кощунствуй, смясь говорилъ Леонъ:- ты и меня въ отчаяніе приведешь.

— О, о! Я еще тебя твоимъ любимымъ вареньемъ угощу. Она достала банку и, откупоривая, шутливо продекламировала ему: "о, ваша жизнь, гд сладко лишь варенье", "Гд вечеромъ опасно такъ ходить". Ну, а теперь гд жь ты живешь? "Птичка Божія не знаетъ"…

— Нтъ, я почти осдлымъ сталъ.

— По какому виду? Или ты ихъ самъ выдаешь?

— Мало ли насъ безвидныхъ-то! Всхъ не переловишь; кто поумнй и самъ не попадается.

Они стали говорить такъ тихо, что въ комнат стало слышно какъ шелестилъ втеръ въ темной листв сада и тамъ, гд-то въ глуши, перекликались сычи.

Невесело глядитъ уздный городишка южной полосы, — особенно подальше отъ центра его, гд на двухъ, трехъ улицахъ, да на грязной площади сбились присутственныя мста, давки, дв церкви, а иногда и одна, и каменные дома зажиточныхъ обывателей. Чмъ ближе къ черт города, тмъ кривй и тснй становятся улицы; въ дождливую погоду немощеный черноземъ растворяется въ жидкое мсиво съ заплывшими колеями возовъ. Раздолье цлымъ стадамъ свиней, которыя публично занимаются своими длами; хаты покривились, крыши почернли, людей не видишь. Если невзначай въдешь въ предмстье, такъ и не узнаешь что городъ. Гремитъ столичная печать противъ татарщины и лни провинціаловъ, поучаетъ ихъ дятельности, мощенію мостовыхъ, освщенію газомъ, посыпанію тротуаровъ пескомъ и разнымъ хорошимъ вещамъ. Сидятъ провинціалы по темнымъ угламъ, охотятся по праздникамъ на дикихъ утокъ въ черт роднаго города, въ темныя ночи пробуютъ относительную плотность лбовъ и столбовъ, изрдка утонетъ какой-нибудь пьяница въ невылазной грязи. И нтъ имъ дла до столичной печати, что такъ краснорчиво сулитъ журавля въ неб.

По одному изъ переулковъ, выходившихъ на живописную природную набережную узенькой рчонки, пробиралась старуха, тяжело шлепая по липкой грязи развалившимися башмаками. Крехтя наклонилась она къ земл, подняла чурку и морщинистое лицо просіяло. Она положила находку въ фартукъ, юркнула, сгорбившись, въ калитку и вошла въ небольшую комнату, перегороженную еще пополамъ. Молодой парень прилежно строгалъ доску у единственнаго окна и загораживалъ свтъ. Старуха завозилась въ печк, шаря по холодному полу. Парень взглянулъ на нее, тряхнулъ подстриженными въ скобку волосами и еще проворне заработалъ фуганкомъ.