На солом лежала молодая двушка, лтъ двадцати двухъ, съ блыми, какъ ленъ, волосами, большіе на выкат голубые глаза ея съ безпредльнымъ изумленіемъ окинули вошедшихъ, и остановились на Инн. Странная улыбка скользнула по губамъ, и лицо спряталось въ подушку.

— Не бійсь, Посмитюха; это я, а се братікъ мій, говорила Инна.

Двушка тихо подняла голову и улыбнулась подсвшей къ ней Инн, поглядла ей въ глаза, погладила по голов.

— Я тебе люблю, проговорила она тихимъ протяжнымъ голосомъ, достала изъ-за пазухи два яблока и подала Инн. — Тото кислыя; я знаю, ты любишь кислыя… Что жь ты долго не приходила? Гд была? Тамъ?

Двушка махнула рукой на окно и улыбнулась.

Лтъ пять назадъ, позднею осенью, пошли крестьяне обмолачивать хлбъ и нашли забившуюся въ скирду двочку. Она дрожала въ одномъ поношенномъ сарафанишк и на вс ихъ разспросы только отмахивалась руками, да улыбалась, потомъ вскочила и пропала въ садахъ. На другое утро опять въ скирд. "Возьмить іі, тетко Маруся, въ васъ нема дтокъ," поршили люди. Вдова взяла ее къ себ, отогрла, накормила и вечеромъ, присвъ къ постели новой питомицы, стала ей шить плахту. На утро постель оказалась пустою; потолковали люди, погоревала тетка Маруся "ну, знать така іі доля". Глядь! къ ночи идетъ бгдяжа къ Марус, сла за столъ, вечеряетъ. Такъ и прижилась на хутор; помщики выхлопотали ей видъ, и люди вс къ ней привыкли. Бывало, мужикъ рубитъ дрова въ лсу, начинаютъ на него сыпаться жолуди; онъ такъ и знаетъ, что это "Посмитюхо" взлзла на дерево, и только крикнетъ: "а ну, кажи ліку {Лицо.}, не ховайсь". Изъ зелени покажется смющееся личико и опять спрячется. Часто мельникъ, неся кули по лстниц, заставалъ ея на самомъ верху. Она выскакивала изъ темнаго угла и съ хохотомъ пробгала мимо его. "Бачъ бсівска двчина, якъ злякала {Съ польскаго — испугала.}, говорилъ онъ, выглядывая въ окно; и бсівска двчина съ ловкостью блки проскакивала взадъ и впередъ межь вертвшихся крыльевъ втряка. А тамъ опять пропадетъ дня на два, на три. Такъ и не добились люди, "чья вона така, віткіля". Говорила она какимъ-то смшаннымъ нарчіемъ: и русскія, и малорусскія, и вовсе непонятныя слова. Пытались учить ее хозяйству. Старая Маруся подзоветъ ее бывало, и долго толкуетъ какъ хлбы мсить; та стоитъ, смотритъ, поворачивая голову съ боку на бокъ, улыбаясь, — вдругъ щелкнетъ пальцами, прыгнетъ на порогъ; только ее и видли. А какъ осенью налетаютъ маленькія пичужки, называемыя въ народ "посмитюхами", и бгаютъ по грязи съ маленькимъ пискомъ, кивая на ходу бленькими головками, то хуторъ такъ и прозвалъ ее "Посмитюхой".

— Ну теперь покажи ногу, говорила Инна, — что, небого, небось упрыгалась.

Посмитюха выставила изъ-подъ одяла обернутую въ холстъ ногу. Инна стала ее, разбинтовывать. Русановъ тоже подошелъ, но не могъ удержать конвульсивную гримасу, увидавъ на грязномъ тл красную рану обжога.

— Дайте мазь; да не падайте въ обморокъ, сказала Инна, замтивъ его отвращеніе, и принялась намазывать на тряпки.

— Вотъ это ей питье, передала она Марус графинъ:- да не давайте ей вставать; разбередитъ, такъ и безъ ноги останется… Ну, теперь я къ вашимъ услугамъ, обратилась она къ Русанову, и взявъ его подъ руку, вышла на улицу.

— Однако, сказалъ тотъ, — нужно много смлости, чтобы брать на себя отвтственность въ такихъ важныхъ, случаяхъ, гд и докторъ не всегда успшно дйствуетъ…

— Вопервыхъ народъ докторамъ не вритъ, а я еще и не на такія штуки поднимаюсь. Какъ-то тутъ обварила мальчика кипяткомъ; вся кожа со спины слзла; докторъ приказалъ обложить ватой; стали прикладывать — кричитъ проситъ холодной воды. Я его посадила въ ванну — боль унялась; какъ только вышелъ, опять кричитъ. Такъ я его цлую недлю въ ванн и продержала, а потомъ ceratum simplex, и какъ рукой сняло.

— Какъ вы должны быть счастливы въ такія минуты, восторженно сказалъ Русановъ, пожимая ея руку.

— Вы думаете? задумчиво проговорила она, и вдругъ, что всегда поражало Русанова, голосъ ее зазвучалъ нотой, близкою къ отчаянію. — Все безполезно! Все напрасно! Ни къ чему не ведетъ…

— Ну, сказалъ Русановъ, — такъ вотъ о чемъ я пріхалъ говорить; я вчера подслушалъ заговоръ…

— Вотъ какъ! Я замчаю, это у васъ обращается въ привычку…

— И прекрасно, сказалъ онъ, — это касается васъ…

— Тмъ хуже, я и слушать не хочу; если вы заговорите, я убгу; а вамъ меня не догнать…

— Но, послушайте, сказалъ Русановъ, засмявшись этому тревожному потоку словъ:- если вамъ будетъ бда, или по крайней мр большая непріятность…

— Вамъ-то какое дло?

Онъ потупился было, но тотчасъ же поднялъ глаза.

— Не смотрите на меня такъ пристально, проговорилъ онъ:- я не могу привыкнуть къ вашему взгляду.

— Ага, то-то!

— Да вдь больно, коли ни на что, ни про что не довряютъ…

— Ну, миръ, сказала Инна, подавая ему руку:- это у меня тоже дурная привычка; теперь мн ужь трудно отстать, не обращайте вниманія. Одно только скажите, кто это злоумышляетъ противъ меня?

Русановъ назвалъ мачиху и Ишимову.

— Достойные союзники! желала бы я знать что я имъ сдлала?

Они шли нсколько времени молча.

— Когда-то и я жила въ вашемъ свт; опротивло мн, заперлась дома; и тутъ страхи да ужасти! Куда жь бжать? На какой благодатный островъ? Впрочемъ, чтожъ это я васъ поучаю… Вамъ еще жить хочется.

— Я думаю, возразилъ Русановъ.

— А все хотя изъ любопытства желательно бы знать, это васъ такъ привязываетъ къ жизни?

— Разв у меня не можетъ быть привязанности?

— У васъ? Полноте!

— Вы думаете, я не способенъ?

— Вы? Полноте!

— Инна Николаевна! Вы вотъ смотрите на меня, да только и говорите, что полноте; а есть ли какая-нибудь возможность выдаваться такъ чтобы вы этого не сказали? Чмъ же я виноватъ, что это случается только въ романахъ, да еще въ тхъ что Блинскій велитъ Ваньк по субботамъ читать…