— Осколокъ! Осколокъ! бормоталъ Дздзицкій, помогая Леону перенесть раненаго на диванъ: — онъ безъ памяти; проворнй за докторомъ.

— Вдь я спрашивалъ, дошла ли пуля? упрекалъ Леонъ:- а впрочемъ, можетъ-бытъ, оружіе старое.

Русановъ подошелъ и положилъ на столъ пистолетъ.

— Выстрлъ за вами, сказалъ ему Дздзицкій.

— На что онъ мн? отвтилъ Русановъ;- еслибъ я могъ поправить зло, которое онъ надлалъ.

— Бронскій этого такъ не оставитъ, настаивалъ Дздзицкій, — дайте ему только оправиться.

— Я всегда готовъ къ его услугамъ; адресъ мой въ ***, если онъ только нуженъ будетъ вамъ или полиціи.

— Что до полиціи, та вы можете быть покойны, сказалъ тотъ:- слуги отпущены, все выдастся на собственную его неосторожность.

— Тмъ лучше, отвтилъ Русановъ, и поклонясь отправился брать билетъ на пароход.

На краю ***, въ сторон отъ большаго загороднаго дома, весь въ зелени деревьевъ, словно игрушка, глядитъ уютный коттеджъ, раздленный на дв половины. На одной изъ нихъ раздается голосъ хозяйки мистриссъ Джонсовъ, покрикивающей на старую Дженъ; стучатъ ножи, тарелки, стаканы…. Въ открытомъ окн другой половины слабо звучитъ разбитое дребезжащее фортепіано; кто-то далеко не мастерски, но что называется съ душою наигрываетъ la derni`ere pens'ee de Weber.

Причудливо ритмованная вальсомъ, предсмертная жалоба превосходно передавалась заунывными vibrato стараго инструмента, точно и самъ онъ, забытый и брошенный, тихо ропталъ на свою долю. Безъ сомннія, чувство покорной грусти, изливавшееся въ слабыхъ звукахъ, только скользило по дтской душ блокураго малютки, катавшагося подъ окномъ на спаленной трав. Нечаянно поднявъ глаза, онъ такъ и дрогнулъ, увидавъ словно изъ земли выросшаго передъ нимъ Русанова въ дорожномъ плать, съ дорожнымъ мшкомъ черезъ плечо.

Неподвижно вытянувшись къ окну, съ каждымъ звукомъ мняясь въ лиц, онъ все прислушивался къ звенящимъ флажолетамъ lusinzando до тхъ поръ, пока тихое гуднье, постепенно расплываясь, незамтно сошло на нтъ.

Малютка пролепеталъ что-то, но Русановъ, не слушая, кинулся къ окну.

— Инна Николаевна! крикнулъ онъ, едва совладавъ съ голосомъ: — Инна Николаевна!

Въ отвтъ ему послышался слабый крикъ, и что-то темное мелькнуло по комнат.

Онъ разомъ очутился въ сняхъ и брался за ручку первой попавшейся двери.

— Куда! куда! какъ варомъ обдалъ его знакомый, съ лишкомъ годъ неслыханный голосъ.

На порог, распахнувъ дверь настежь, стояла Инна въ сренькомъ плать, съ принужденно-насмшливою улыбкой, а глаза такъ и ласкали, такъ и манили. Русановъ взялъ у ней руку, и глядлъ въ лицо дуракъ-дуракомъ.

— На порог не здороваются, оправилась она и привела его въ маленькую комнатку, повторяя взволнованно:- я не хотла врить письму…. Какъ же такъ?… Зачмъ вы здсь?…

— Въ Лондонъ. По дламъ…. запинался Русановъ, и оба покраснли, прочитавъ на глазахъ обоюдную ложь вопроса и отвта…. Они стояли въ замшательств у столика, Инна потупившись, Русановъ глядя на нее.

— Очень рада видть васъ, проговорила она такъ сдержанно, что Русанова покоробило. — Ну, садитесь, гость будете, разсмялась она вдругъ, откидываясь на диванъ:- давно ли пріхали?

— Сейчасъ только, отвтилъ онъ, усвшись.

— Что? И не скажетъ? Все такой же тихоня! захлопотала она, и ужь тащила на столъ кофейникъ, зажгла голубое пламя въ спиртовой комфорк и засновала по комнат съ чашками и посудой. Русанова это не то чтобы шокировало, а какъ-то непріятно было ему видть ее такою, именно въ первое время свиданія; онъ не того совсмъ ожидалъ.

— А это помните? говорила она, гря надъ горячимъ паромъ булку:- нужда научитъ калачи сть.

— Но что жь вы себ не наливаете? спросилъ онъ, не зная что сказать.

— Докторъ запретилъ, говоритъ: сердце и безъ того шалитъ…. Ну да ужь нынче куда не шло!

— Нтъ ужь въ такомъ случа позвольте не позволить, остановилъ онъ ея руку; она загораживала чашку, смясь и наклоняясь къ нему. Русановъ только теперь вглядлся въ матовый цвтъ ея лица, прозрачно восковой, какъ лежалыя церковныя свчи; глаза будто усилили блескъ, щеки то обдавались легкомъ налетомъ румянца, то блднли еще внезапне; нжныя жилки просвчивали на вискахъ, въ кистяхъ и тонкихъ пальцахъ аристократической близны…. Русановымъ овладло что-то щемящее, тоскливое. Онъ началъ говорить безъ умолку, разсказывалъ ей про Горобцовъ, про сосдей, про свою походную жизнь; она положила локти на столъ, оперлась подбородкомъ на руку, и уставилась на него мягкимъ взглядомъ.

— Не скучно вамъ по Украйн? спросилъ онъ вдругъ.

— Ну, что напоминать о потерянномъ ра, грустно улыбнулась она.

— Какъ же вы время проводите? освдомился онъ, когда они кончили полдникъ.

— А по цымъ днямъ гуляю…. Хотите пройдтись, сказала она, взявъ накидку; онъ подалъ ей руку; она оперлась на нее, слегка вспыхнувъ и оправивъ рукава; словно чего-то робя, спустились они съ крыльца. Они шли мимо ршетки парка, живописно распланированнаго по холмистой мстности; влво мелькнула темная аллея, обсаженная высокимъ частоколомъ хвойныхъ деревьевъ, все ниже и ниже, почти у самой земли въ дальней перспектив; тамъ и сямъ стелется плавный извивъ широкой песчаной дорожки, а сбоку, словно прилизанная къ ней, пошла отлогимъ спускомъ лужайка съ тонкоствольнымъ деревцомъ посредин, и такъ до сплошной купы вковыхъ липъ; дальше, зеркало пруда, съ опрокинутыми силуэтами втвей, глубоко вдавленное въ крутые берега газона; за нимъ опять валъ, съ тнистымъ боскетомъ пожелтвшей листвы; по низу, въ чащ отводовъ, почти у самыхъ корней сквозитъ красное солнце и блдно-золотистое небо съ розовымъ отстоемъ и яхонтовыми полосками облаковъ, какъ ирризація старыхъ стеколъ, уходитъ въ прозрачную даль изъ темныхъ вырзокъ зелени…. А тамъ опять разбгаются дорожки, словно маня вглубь и общая неистощимую роскошь новыхъ видовъ. Ни разу еще природа не являлась такою красавицей Русанову, и никогда еще не бывалъ онъ такъ холоденъ къ ней. Странное настроеніе вкрадывалось въ него; онъ какъ-то мллъ отъ прикосновенія любимой женщины, чувствуя съ какою доврчивостью она опиралась на его руку; но лишь только онъ взглядывалъ украдкой на худенькое, блдное личико, и жутко ему становилось…. "Нтъ, это что-то не то!" шевельнулось въ немъ.