На другой день утромъ паровое судно вышло изъ гавани ***, и какъ обыденное проявленіе приморской жизни, почти никмъ не было замчено. Въ числ пассажировъ, облпившихъ бортъ, стоялъ Русановъ съ подзорною трубой, направленною на берегъ. Поодаль отъ немногихъ зрителей, бросилась ему въ глаза группа женщины въ сренькомъ плать, опиравшейся на загорлаго бородача; онъ усплъ разглядть вьющіеся по втру черные локоны, но пароходъ шелъ такъ шибко, что фигура тотчасъ замутилась въ стекл; онъ сталъ усиливать увеличеніе, второпяхъ не находя фокуса, наконецъ кое-какъ приноровился: на мгновенье выступило бдное лицо съ такою болзненною улыбкой, съ такимъ страдальческимъ взглядомъ…. Судорожно звякнулъ онъ трубой въ бортъ и разбилъ ее въ дребезги….

Есть что-то поразительно грустное въ просторныхъ, запущенныхъ покояхъ вашихъ старыхъ, барскихъ домовъ. Штучный полъ покоробило; углы и линіи карнизовъ замтно повело; старинная мебель неуклюже замерла на обычномъ мст; плотныя бархатныя драпри гостиной едва даютъ свтъ на вышедшую изъ моды бронзу и фарфоръ; массивныя картины въ широкихъ рамахъ, десятки лтъ не видавшія губки, пожухли, потемнли…. Тишина изрдка нарушается глухимъ боемъ стнныхъ часовъ въ длинномъ футляр краснаго дерева, а какъ затопятъ печи, да начнется трескотня по угламъ, что-то именно выживаетъ свжаго человка. Таковъ былъ домъ, оставленный Русановымъ на попеченіе стараго дядьки. Самъ Псоичъ, высокій, худощавый старикъ съ окладистыми сдыми бакенами, вчно въ долгополомъ неизносномъ синемъ сюртук и бломъ галстук, какъ будто служилъ необходимымъ дополненіемъ къ дому.

Личность эта не принимала видимаго участія въ ход описываемыхъ происшествій; но если Русановъ въ годы первой молодости имлъ возможность не увязнуть въ тин жизни, такъ этимъ онъ обязавъ былъ почти исключительно этому старику. Вывезенный ддомъ Русанова для обученія портняжному ремеслу, онъ вмст съ нимъ оставилъ Москву въ 1812 году, вернулся камердинеромъ студента Русанова, былъ отпущенъ имъ на волю по окончаніи курса, сталъ дядькой его сына, въ теченіе своей жизни нсколько разъ тонулъ, одинъ разъ буквально горлъ и какъ-то мимоходомъ усплъ жениться и овдовть. Ему-то сначала отчасти, а потомъ и вполн одолжены были Русановы сохраненіемъ громаднаго дома въ то время, какъ имнія ихъ одно за другимъ продавались съ аукціоннаго торга.

Надъ Москвой крпчалъ первый морозъ, солнце искрилось послдними блестками въ разрисованныхъ инеемъ стеклахъ; они слегка дрожали отъ вечерняго благовста. Псоичъ допивалъ шестую чашку чая, когда у подъзда звучно проскрипли сани. Старикъ выглянулъ изъ-за самовара, поднялъ руку щиткомъ надъ глазами; вглядлся въ спрыгнувшаго съ саней мущину, въ дубленк, съ дорожнымъ мшкомъ черезъ плечо, всплеснулъ руками и бросился на крыльцо.

— Батюшка Владиміръ Ивановичъ! лепеталъ онъ, обнимаясь съ прізжимъ.

— Здравствуй, старикъ, здравствуй! говорилъ растроганный Русановъ:- ну, веди меня…. пойдемъ, пойдемъ.

— И не чаялъ, не чаялъ дождаться, говорилъ тотъ, слдуя за молодымъ бариномъ:- что, батюшка, смотрите на покои? Все въ порядк, какъ было…. вонъ и фуражка ваша, синенькая-то…. какъ изводили повсить на канделябру, такъ и виситъ…. Выравнялись-таки, свтикъ, грхъ сказать, подросточкомъ отпустилъ-то васъ.

Мирное чувство овладвало Русановымъ по мр того какъ старикъ изливалъ свою радость. Онъ пошелъ въ кабинетъ и подслъ къ самовару.

— Намаялся, проговорилъ онъ, откладывая на диванъ свой мшокъ:- а дяденька еще не прізжалъ?

— Дяденька-то? дрогнулъ старикъ:- пріхать-то…. кажется, пріхалъ….

— Гд-жь онъ?

— Дяденька-то?… да вотъ онъ…. тутъ…. того…. — Старикъ ударилъ руками объ поды сертука, опустился на стулъ, щеки у него задергались, и слезы заблестли по морщинамъ.

— Что ты? что съ тобой? вскочилъ встревоженный Русановъ: — боленъ онъ что ли? умеръ? да не бойся…. очень-то ужь ты меня ничмъ не удивишь.

Старикъ молча показывалъ рукой на завшенное простыней зеркало.

— Мн и не въ домекъ, сказалъ Русановъ опавшимъ голосомъ:- отвыкъ я отъ родного-то, Псоичъ, гд-гд не таскался…. Давно ли же?

— Да вотъ какъ пріхалъ, такъ и захворалъ…. съ дороги что ли, и то сказать старыя кости…. А тутъ сталъ спшить деньгами въ опекунскій, за двадцать тысячъ Нечуй-то пошелъ…. еще пуще разнемогся. — въ бреду все васъ поминалъ: "Володя, крикнетъ жалостно такъ, Володя!" Все на свтъ, на людей жаловался, что все это хуже становится… Вонъ тамъ на Ваганьков рядомъ съ папенькой и….
– голосъ Псоича оборвался.

— Ну, полно, успокойся, проговорилъ Русановъ:- поди-ка отдохни, да и я прилягу съ дороги-то.

— Прилягте, родной, а мн что за отдыхъ, на радостяхъ! Я къ Мальвин Францовн побгу, то-то обрадуется…. Такъ-то оно, и горе и радость и все-то такъ, прибавилъ онъ уходя.

Русановъ отсылалъ его, чтобъ остаться одному; что-то похожее на упрекъ зашевелилось въ немъ; онъ выманилъ дядю изъ роднаго гнзда; онъ былъ, можетъ-быть, невинною причиной его смерти; но это не долго длилось.

"Такъ ужь все одно къ одному, думалъ онъ, осматривая свое прежнее пепелище; бдный дядя, добрый старикъ, хорошо онъ сдлалъ, что умеръ; съ его простотой и доврчивостью жить въ такое время!"