–  Джу-у-у-льетта!
– запел он задорным фальцетом.
– Я стал бы твоей пти-и-ичкой, такой маленькой нескромной пти-и-ичкой.
– Пение он сопровождал птичьими прыжками, и все, кроме Ромео, покатывались со смеху.

–  Очень смешно, - нахмурился Ромео.
– Посмейся еще над моими ранами - и получишь парочку собственных!

–  Идемте же, - вставил кто-то, воспользовавшись паузой.
– Иначе она ляжет спать, и твоя серенада станет колыбельной!

Если говорить о расстоянии, идти им было недолго - каких-то пятьсот шагов, - но на деле это обернулось настоящей одиссеей. Несмотря на поздний час, на улицах было не протолкнуться: горожане общались с приезжими, продавцы - с покупателями, пилигримы - с ворами, и на каждом углу торчал пророк с восковой свечой, громогласно проклинавший мерзости бренного мира, провожая проходящих мимо проституток тоскливым взглядом, какой можно увидеть у собак, следящих за длинной связкой сосисок.

Проложив себе путь локтями, перепрыгнув через канаву там, через нищего - здесь, пробравшись, согнувшись в три погибели, под телегами с товаром и портшезами, молодые люди оказались у площади Толомеи. Вытянув шею посмотреть, почему толпа застыла в неподвижности, Ромео разглядел раскрашенную статую, покачивавшуюся в ночном воздухе на лестнице церкви Святого Христофора.

–  Смотрите, - сказал один из его кузенов.
– Толомеи пригласили на ужин Святого Христофора! Что-то он не потрудился приодеться. Стыд, да и только!

Они благоговейно смотрели на факельное шествие от церкви к палаццо Толомеи, и Ромео вдруг понял, что это шанс войти в запретный дом через парадный вход, вместо того чтобы глупо отираться под предполагаемым окном Джульетты. Длинная процессия знатных горожан тянулась за священнослужителями, несшими статую святого, и все они были в карнавальных масках. Все знали, что мессир Толомеи несколько раз в год устраивает маскарады, чтобы изгнанные из Сиены союзники и провинившиеся перед законом родственники могли спокойно попасть в дом (иначе на балу попросту было бы некому танцевать).

–  Сдается мне, - сказал Ромео, чтобы подбодрить кузенов, - что мы повисли на каблуках Фортуны. Неужели она помогает нам только затем, чтобы в единый миг раздавить и хорошенько посмеяться? Идемте!

–  Подожди!
– сказал один из них.
– Я боюсь…

–  Ты боишься слишком рано!
– оборвал его Ромео.
– О, храбрые господа!

Суматоха на ступенях церкви Святого Христофора была именно тем, чего не хватало Ромео, чтобы вынуть факел из подставки и выбрать ничего не подозревавшую жертву: пожилую вдову без компаньонки.

–  Прошу вас, обопритесь на мою руку, - сказал он.
– Мессир Толомеи велел позаботиться о вас.

Женщина отнюдь не выказала недовольства при виде крепкой, мускулистой руки и нахальной молодой улыбки.

–  Впервые такое внимание, - сказала она с достоинством.
– Но Толомеи явно умеет загладить вину.

Все, кто не видел своими глазами, сочли бы это невозможным, но, оказавшись в палаццо, Ромео вынужден был признать, что Толомеи перещеголяли Марескотти в количестве фресок. Не просто каждая стена открывала очередную страницу триумфа Толомеи в прошлом и благочестия в настоящем, но даже потолки служили прославлению богобоязненности семейства. Будь Ромео один, он бы задрал голову и с открытым ртом рассматривал мириады экзотических существ, бороздивших этот частный рай, однако об уединении приходилось только мечтать. Ливрейные стражи в полном вооружении истово вытянулись у каждой стены, и страх быть узнанным пересилил дерзость и заставил Ромео рассыпаться в подобающих комплиментах вдове, когда все выстроились для первого танца.

Если у вдовы и были какие-то сомнения насчет истинного положения Ромео - благоприятное впечатление от его богатых одежд несколько портило подозрительное знакомство, - то изящество танца и грация поз красноречиво свидетельствовали о благородном происхождении юнца.

–  Какая неожиданная удача посетила меня сегодня, - понизив голос, сказала она, чтобы расслышал только Ромео.
– Но скажите же, вы проникли сюда с каким-то умыслом или просто желали… потанцевать?

–  Каюсь, - без запинки ответил Ромео, обещая голосом не слишком много и не слишком мало, - грешен в страстной любви к танцам. Могу отплясывать часами.

Женщина тихо засмеялась, вполне успокоившись. В танце она постепенно раскрепостилась, больше, чем хотелось бы Ромео, иногда проводя шаловливой рукой по бархату одежды и с наслаждением ощущая молодую крепкую плоть, но Ромео был слишком занят своими мыслями, чтобы отстранить эту руку.

Он пришел сюда в надежде увидеть девушку, которую спас и чьи прелестные черты запечатлел маэстро Амброджио. Художник отказался назвать ее имя, но Ромео быстро разузнал и это. Не прошло и недели после приезда в Сиену монаха с телегой, как по городу поползли слухи, что мессир Толомеи водил к воскресной мессе красавицу чужестранку с глазами голубыми, как океан, по имени Джульетта.

Оглядывая зал - красивых, кружащихся в танце женщин в ярких платьях и мужчин, выставивших руки, чтобы вовремя поймать своих дам, - Ромео не понимал, почему той девушки нигде не видно. Разумеется, такую красавицу приглашали бы наперебой, она не сидела бы ни одного танца; единственной трудностью было бы пробиться сквозь толпу кавалеров, жаждавших ее внимания. Но с этим препятствием Ромео справлялся много раз и эту игру любил.

Терпение всегда было его тактикой, как у греческого принца под стенами Трои, терпение и выжидание, пока соперники по очереди выставят себя на посмешище. Затем наступала очередь первого контакта: дразнящая многозначительная улыбка, говорившая о чем-то, понятном только им двоим, потом долгий взгляд с другого конца зала, потемневший от страсти взор без улыбки, и, ей-богу, в следующий раз, когда их руки соприкасались в танце, ее сердце начинало колотиться так, что можно было видеть, как бьется голубая жилка на обнаженной шее. И именно в этот момент он впервые ее целовал…