— Что значит — позаботился? — удивился я, хотя и понял, что имел в виду проболтавшийся Стержень.

— А то и значит, — ответил он, и по его физиономии было видно, что он клянет себя за длинный язык.

Я понял, что с этой темы нужно соскакивать, чтобы не загнать Стержня на измену, и равнодушно сказал:

— Ну, позаботился и позаботился, мое какое дело…

Потом подумал немножко и, хлопнув себя по коленям, сказал:

— В общем так. Передай Стилету, что Знахарь шлет ему горячий привет и наилучшие пожелания. И скажи ему, что Знахарь его уважает и хочет, чтобы он тоже уважал Знахаря. В нашей жизни взаимное уважение — первое дело. А еще скажи ему, что я хочу разговаривать с ним лично. Так что пусть позвонит мне сам. Он человек, конечно, уважаемый, но все же — не иранский падишах, и рука у него не отвалится, если он телефонную трубку снимет. И тогда мы с ним договоримся о встрече. Все запомнил?

— Да, Знахарь, все, — ответил Стержень, и по нему было видно, что он рад тому, что такой сложный разговор закончился вроде бы благополучно.

— Ну вот и хорошо, — сказал я и поднялся из кресла, давая понять, что аудиенция окончена.

Стержень тоже встал и, протянув мне руку, сказал:

— Сегодня же все передам Стилету. Я еду к нему, — он посмотрел на часы, — через полтора часа. Удачи.

— Удачи, — ответил я, пожимая ему руку, и он вышел из номера.

Я, наконец, остался один и получил возможность как следует обдумать все эти новости. И, главное, — сидя на диване, а не на крышке унитаза.

Я плеснул себе немного виски и, рухнув на диван, задумался.

Это что же получается?

Стилет грохнул трех авторитетов только ради того, чтобы не короновать меня? Или для того, чтобы в зависимости от ситуации можно было либо короновать, либо — нет? Скорее — второе. Хитер, однако, собака! Ладно, поехали дальше. А зачем ему это надо? Тут варианта два — или он меня попросту боится, или хочет надавить на меня так, чтобы подобраться к моим деньгам. И опять тут более вероятен второй вариант.

Но, если рассудить трезво — и я посмотрел на стаканчик виски, который держал в левой руке, — то тут оба варианта вместе. То есть — он и боится меня, потому что чует, что для него это добром не кончится, и правильно чует, между прочим, и денег моих хочет.

И ведь я, пожалуй, догадываюсь, Стилет, почему авторитеты отказались устраивать сходняк в твоем особняке. Просто никто тебе не доверяет, и никому не хочется уехать оттуда в цементном блоке. Раз ты грохнул троих, то почему бы не грохнуть еще хоть десятерых? А, Стилет?

О’кей!

Будут тебе и дудка и свисток, дорогой Стилет. И надудишься ты, и насвистишься. Хочешь и рыбку съесть, и жопу не ободрать? Не бывает такого, сам знать должен. А если дожил до вора в законе и не знаешь — твоя беда.

Я встал и подошел к распахнутому окну, за которым уже начинался вечер. От окна тянуло прохладой, и я с наслаждением потянулся, думая о том, что для себя уже все решил, и теперь слово за Стилетом.

В это время цветочный горшок, стоявший на подоконнике, с треском разлетелся, и меня обсыпало сухой землей.

За спиной послышался звон стекла, и я, автоматически упав на пол и откатившись в сторону, увидел, что от бутылки «Джонни Уокера» остались одни осколки. Вечеринка окончилась.

Я сорвал с левой ноги ботинок и швырнул его, стараясь попасть в выключатель. Промазал. Тогда я снял второй и на этот раз попал. Свет в номере погас и теперь застрелить меня можно было только из гранатомета. Но я был уверен, что до этого дело не дойдет, и поэтому, осторожно выглянув в окно, тщательно осмотрел дом напротив. Ничего особенного я не увидел. Обыкновенная кирпичная пятиэтажка. А вот одно из слуховых окон, которое было как раз напротив меня, было открыто. Все ясно. Выстрела я не услышал, потому что винтовка была с глушителем, а промазал он, снайпер этот, потому что ему и не нужно было в меня попадать. Такие снайперы, которые с тридцати метров не могут попасть в поясную мишень, никому не нужны. Так что это был просто обычный привет от Стилета, который хотел напомнить мне о бренности существования, а заодно и сделать меня более сговорчивым.

Вот гнида!

Хорошо, Стилет, и это тоже будет записано на твой счет. И, когда я его тебе предъявлю, плакать будешь скипидаром. Точно.

Я спокойно, не прячась, встал напротив окна и задернул шторы.

Потом подошел к выключателю и зажег свет.

На низком столике, где был разложен скромный банкет в честь визита Стержня, валялись осколки стекла и блестела лужа хорошего напитка.

Я покачал головой и вышел из номера.

Проходя мимо конторки дежурной по этажу, я сказал:

— Там, в триста шестом, нужно уборочку сделать.

Она тут же сняла трубку и защебетала с горничной, а я отправился вниз, чтобы сбацать несколько партий на бильярде. Если маркер даст мне пару шаров форы, то, может быть, я у него и выиграю.

Хотя — вряд ли.

Меня разбудил негромкий звонок телефона.

Я откинул одеяло и, спустив ноги с постели, нашарил тапочки. Телефон продолжал звонить, и я, чертыхаясь, доковылял до столика и снял трубку.