У меня был собственный складной стул, и теперь я НЕОФИЦИАЛЬНО РАБОТАЛ, толкал тележки за Джексона. Приятно было избавить его от лишних трудов. И на стоянке «Сэйфуэя» мне повезло – я наткнулся на брошенную коляску, такая печальная история, я постарался поскорее забыть о ней, мать и дитя, где они теперь, кто может сказать?

Но коляска была водонепроницаемая, в отличном состоянии, я клал в нее колотый лед и клал на лед свою кока-колу, а сверху сэндвич с курицей, и в те дни после бегства моего брата я ничего не боялся, жил себе в роскоши, посиживал перед больницей.

Полиция заявилась, но вскоре выяснила, что я – МЕСТНАЯ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЬ, а когда Джексон подобрал мне ПСИХОДЕЛИЧЕСКИЕ ОЧКИ, копы стали относиться ко мне еще лучше, останавливались поболтать и посмотреть, что у меня там в коляске и почему из нее все время капает. Однажды купили СМЕННЫЙ ПАМПЕРС для моей бутылки. Они знали, что я не обижаюсь на шутки.

Эджклифф-роуд – быстрая и со многими поворотами. При виде всех этих машин, с визгом заворачивающих за угол, грузовиков, с которых в 4 часа дня падают кирпичи, с волос могут искры посыпаться, как от укуса медузы. Казалось бы, в таком шумном месте не бывает МЕСТНЫХ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЕЙ, но вскоре я ею сделался.

НЕСКАЗАННОЕ ОБЛЕГЧЕНИЕ – оказаться вдали от бесконечных воплей об искусстве и о том, как весь мир мешает моему брату получить причитающуюся ему славу. Никогда прежде я не ведал такого покоя, как сидя на обочине Эджклифф-роуд, разбушевавшейся реки, грохочущей резиновыми шинами, кирпичами, проклятиями.

Я искренне надеялся, что братец счастлив, уплетая сырую рыбу и трахаясь вусмерть. Пусть он страдает от того, что нарушил свое слово, тип-топ, бип-боп, а мне хорошо.

Я неоднократно прохаживался насчет Бизнес-Класса, в том числе и в печати, но я – художник, и мне приходится внедряться в круги покупателей. Я позволил прислужнику наполнить мой бокал – как выяснилось, это было тасманское, на хрен, пино-нуар – а после очередной шоколадки и второго арманьяка Марлена уронила голову мне на грудь и проспала весь перелет до Нариты. Мочевой пузырь чуть не лопался, и все равно я чувствовал себя невесомым, как астронавт.

Конечно, я буду наказан за эту поездку, но потом, а сейчас это сейчас, и с того убийственного, яростного, раздирающего лета, когда я удрал из дома, чтобы постичь жизнь и рисунок в Футскрэйском Политехе, мне в голову не приходило, что когда-нибудь я освобожусьот костлявого братского локтя, его вонючего дыхания, внезапных потных появлений посреди моего сна. Пока «боинг» шел на посадку, и в очереди у паспортного контроля, и на поезде, и все последующие дни я чувствовал себя счастливым, я просто летал. Уж простите, но я даже не вспоминал о Хью. Ни на миг не пытался представить себе, что чувствует он.

Токио твердо решилось замуровать себя в бетой, и все же город показался мне прекрасным, трехмерной проекцией моего неонового, неистово бьющегося сердца.

Как и предсказывала Марлена, мои картины задержали в Сиднее, Амберстрит и прочие гении вскрыли ящики. С какой целью я тащу картины в Японию, если не ради того, чтобы вывезти краденого Лейбовица? Да отсосите!

Само собой, «Мсье и мадам Туренбуа» не обнаружились, так что они потратили еще несколько сот принадлежащих налогоплательщикам долларов и заколотили картины обратно в ящики. Каким-то чудом не повредили полотна, и через два дня я распаковал их у «Мицукоси». Прежде я довел бы владельцев галереи до исступления, сто раз перевешивая свои картины, однако на этот раз согласился предоставить все им, а мы на протяжении трех дней праздновали медовый месяц. От описания хорошеньких открыток из Асакусы и воплей птиц, сидевших в клетках в холле гостиницы, я воздержусь. Я был счастлив в Японии, счастлив с Марленой, счастлив видеть при пробуждении эти ясные, любопытные, озорные глаза.

Самое простое дело с ней превращалось в удовольствие – просто смотреть, скользить, легче паутинки, вниз под горку, путаться в составленном из кубиков «Лето» лабиринте метро, обсуждать оттенки августовского света, просачивающегося сквозь взбухающие занавесы строек. Наконец мы добрались до «Мицукоси» – как раз в тот момент, когда привратники в белых перчатках заступили на утреннюю смену – и на тринадцатом этаже обнаружили мою выставку, и пусть мое имя тут писалось «Бон», плевать, и пусть они подсветили каждую картину так тщательно, что на стены даже отблеска света не ложилось и в картинах появился некий оттенок декоративности, что вовсе не соответствовало настроению Беллингена, это меня тоже не огорчало. Все равно эти штуки могли отгрызть человеку ноги и выплюнуть разжеванные, кусочки на пол.

И Марлена близко-близко, тень, прикосновение рукава, шепот ее ладони, живое дыхание заботы на моей щеке.

– Ты видишь? – спрашивает она.

– Что?

– Вот это.

Она показала, как я было подумал, на галерею в целом – пять залов, девять огромных картин, смотреть можно только по одной. Номера картин и названия были вывешены отдельно, на соседних с картинами стенах, так что их принадлежность была очевидна, однако не мешала смотреть.

– В смысле – названия?

– Дебил ты, Мясник! – Рядом с каждым названием виднелся какой-то японский иероглиф, черным по белому. – Смотри, – зашептала она, – у японцев это – красный кружок. Значит, картина уже не продается. Уже продана, вот что! Все твои работы распроданы, любимый!

И посреди безлюдной галереи она прыгнула на меня, обвила ногами мою талию.

– Черт!

– Ага, черт! Поздравляю.

Вот чего Амберстрит не мог вбить в свою тупую провинциальную башку. Выставка еще не началась, а мои картины распроданы, без парадного обеда, без мучительных переговоров с критиками. Австралии такое и не снилось. В лучшие мои годы не бывало, чтоб картины оказались распроданы до того, как разольют по бокалам выпивку, и пока я целовал широкий, податливый рот, я – вы уж меня извините – подсчитывал, перемножал, вычитал. Двести тысяч долларов, на хрен, за вычетом комиссионных и перевозки. Так-то вот.