Увы, вскоре была предпринята ВТОРАЯ ПОПЫТКА в «Скоро-Суси» на Келлетт-стрит, и еще до приезда Жан-Поля у меня появилось дурное предчувствие, потому что братец снова постарался внушить, будто Япония не придется мне по вкусу, заставив меня съесть ЖИВОГО морского моллюска из раковины вместе с супом, похожим на обезьяньи мозги или что похуже.

Я сидел перед тошнотной тварью в ожидании приговора. Но увидел обычного человека, не более, чем КАКАШКА, говорят в таких случаях. Тот вандал-полицейский, которого мой брат клялся растянуть и прибить гвоздями к паркетному полу.

Марлена заметила детектива Амберстрита, опустила глаза, покраснела и улыбнулась.

Мясник вскочил, я уж думал, он прибьет копа, но он хлопнул его рукой по спине, точно школьного товарища. Брат мой сиял, детектив Амберстрит весь пошел морщинами от ухмылки, словно ящерица в зубах у пса.

– Итак, – обратился коп к Мяснику, запихивая свою сумку под стул. – Итак, я слышал, вы с Марленой собираетесь в Японию.

Так я узнал свою судьбу.

Казалось бы, после того, как он сунул руки в мою картину и вывернул ее наизнанку, детектив Богомол должен опасаться меня, но хотя волосы у него торчали дыбом, как у напуганного кота, в глазах волнения было не больше, чем при виде вкусной еды. От того, что мой придурок брат бил кулаком в растопыренную ладонь, мне легче не стало. Марлена отошла в сторону, Хью поплелся за ней. Я даже не успел подумать, зачем это они. Все внимание целиком было поглощено низкорослым вандалом с морщинами вокруг глаз. Он уселся, сложил X из палочек, потом поднял одну палочку и помахал у меня перед носом.

– Майкл! – позвал он.

– Да, это я.

– Майкл! – Наклонив голову, он переложил палочки и получил V. – Майкл и Марлена.

– Ах какой умник!

– Да, Майкл, – он повторял мое имя, как это принято у копов Нового Южного Уэльса. («Притормозите, Майкл. Что тут у нас, Майкл? Наркотики принимали, Майкл?») – У меня степень магистра, Майкл, – продолжал он. – Университета Гриффит.

– Я думал, вы уволились из рядов.

Он сморгнул.

– Нет, приятель, до такой степени вам не повезло.

– Откуда вам известно про мою выставку в Токио?

Из-под стула он вытянул дешевую холщовую сумку – такие, как я убедился со временем, таскают за собой престарелые и одинокие посетители Музея современного искусства. Оттуда он извлек последний номер «Студио Интернэшнл», который еще не дошел до Сиднея.

– Побывали за океаном?

Он дважды быстро сморгнул, но не отводил от меня взгляд, а я так увлекся, меряясь с ним характерами (что у него за характер?), что не сразу разглядел занимавшее аж четверть страницы объявление, которое он подсовывал мне: «МАЙКЛ БОУН», – прочел я, наконец. – «Мицукоси, Токио. Август 17–31».

Я прямо почувствовал, как у меня отвисла челюсть.

– Поздравляю, Майкл!

Ни слова не могу выдавить.

– Всемирная известность, друг! Есть чем гордиться.

Я и гордился. Все равно, из чьих уст. Что-то немыслимое. Американцам не понять, что значит – быть художником и жить где-то на краю света, иметь тридцать шесть лет от роду и отметиться в «Студио Интернэшнл». И не надо сравнивать с Лоббком, штат Техас, и Большими Вилами, Северная Дакота. Коли родился австралийцем, можешь твердить, что с говенным неравенством к 1981 году покончено, история забыта, скоро мы сами станем центром, блядь, вселенной, модой сезона, союзом верных, но сказать по правде, в мои времена ни о чем таком не думали, и плевать, что на репродукции зеленый стал таким грязным, – надо бы огорчаться, но мне было по хрену, тем более когда на соседней странице красовался покойный Ротко. Понятно вам? Как далеко я ушел от копий, прикнопленных к стене моей спальни-веранды. От Бахус-Блата? От жизни широко известного – в Сиднее – художника?

– Все уже в ящиках, не так ли? – спросил коп.

– Да.

– Но вы еще не прошли таможню.

– Чего нет, того нет.

Маленький засранец ухмылялся так, словно выиграл тройной заезд.

– Это Марлена организовала вам выставку, Майкл?

– Она.

Он широко улыбнулся мне и принялся перелистывать «Студио Интернэшнл».

– Смерть Ротко все изменила, – прочел он вслух. – Вот что здесь говорится, Майкл. Изменила суть его творчества, придала глубочайший смысл каждой встрече с его картинами. Так они понимают это – как «Подлинные признания». [59] Я с этим отнюдь не согласен. Полагаю, что и вы тоже.

Он закрыл журнал и снова разулыбался мне.

– Как хорошо, что подключились японцы. Честное слово.

Моя работа, подумал я, только не вздумай говорить о моей работе.

– Кто паковал?

– «Перевозка живописи Вуллара».

– Замечательно,друг, лучше и не придумаешь. Ага, вам приглянулся мой «Студио Интернэшнл».

Я выхватил у него журнал, и тут, к моему изумлению, из него выскользнули три желтые машинописные страницы, с шепотом, как тайное оружие, легли на стол. «Жак Лейбовиц, – прочел я на первой странице. – "Мсье и мадам Туренбуа". Отчет о состоянии».