– Современных репродукций нет, верно? И, конечно же, размеры картины в газетах не указаны.

– Ты сердишься на меня?

– Скверная девчонка, – сказал я.

Но в мире искусства действуют люди намного хуже, крокодилы и грабители в полосатых костюмах, люди без вкуса, паразиты, учитывающие все, что угодно, кроме самой картины. Да, каталог Марлены – фальшивка, но предмет искусства – не каталог. Чтобы судить о работе, нет надобности читать богомерзкий каталог. Смотрина нее так, словно под угрозой смерти.

– Так ты не сердишься?

– Вовсе нет.

– Поедем вместе в Нью-Йорк, Мясник, очень тебя прошу!

– Когда-нибудь – непременно.

Мы пили. Вокруг было шумно. Я не сразу понял, что речь идет не о когда-нибудь. И опять она удивилась, как это я не понимаю того, что, вроде бы, ясно сказано. Разве я не слышал? Маури просил ее продать Лейбовица. Она предложила ему отправить картину в Нью-Йорк. Надо ехать.

– Ты же слышал, милый!

– Может быть, – протянул я, но для меня все было непросто. Хью, вечно Хью. Я вроде бы говорил, что позабыл о нем в Токио, но кто поверит в такую чушь? Мой брат-сирота, мой подопечный, единоутробный мой. Те же мускулистые покатые плечи, нижняя губа, волосатая спина, мужицкие икры. Он снился мне, виделся в оттисках Хокусая, коляска в Асакуса.

– Он в надежных руках.

– Может быть.

– Джексон его друг.

– Может быть. – Но дело не только в Хью – в Марлене. Каким образом картина попала в Токио? Подложный каталог утверждал, что она там находится с 1913 года.

– Расскажи мне, – сказал я, пряча обе ее ладони в одну мою. – Это – картина Дози?

– Ты поедешь со мной в Нью-Йорк, если я скажу всю правду?

Я любил ее. Что я мог ей ответить?

– Поедешь, что бы я ни сказала? – Роскошная розовая улыбка, словами не описать, ее вернее было бы изъяснить красками, размазать большим пальцем, быстрым тычком кисти.

– Что бы ни, – повторил я.

Глубокие, яркие глаза, пляшут отраженные в них искры.

– Каких размеров картина Дози?

– Эта поменьше.

Она пожала плечами:

– Так я ее ужала?

– Это не может быть картина Дози, – решил я.

– Едем вместе, Мясник, ну, пожалуйста! Всего несколько дней. Остановимся в «Плазе». С Хью все будет в порядке.

В Лейбовице выпускница школы Милтона Гессе разбиралась великолепно, просто немыслимо. Но что касается Хью, тут у нее никакого опыта не было. Но у меня подобного оправдания нет.

В царствование Роналда Рейгана [71] в три часа сентябрьского дня мы прибыли в сердце империи. Первая минута прошла более-менее о'кей, но у стойки лимузинов все рассыпалось. Высокая негритянка в очках со стразами, с тонким саркастическим ртом, забраковала австралийскую банковскую карточку Марлены.

– Попробуем другой сорт, – предложила она.

После восемнадцатичасового перелета волосы Марлены превратились в сноп побитой градом пшеницы.

– Любую карточку, мисс.

– У меня только эта.

Диспетчерша смерила мою поникшую в пути красотку долгим взглядом с головы до ног.

– У-гу, – пробормотала она и выждала еще миг, прежде чем протянуть требовательную ладонь ко мне.

– У меня вовсе нет карточек.

– У вас нет карточек, – улыбнулась она. – У вас неткарточек.

Не объяснять же условия моего развода.

– У вас обоих нет кредитных карточек? – И, покачав головой, она обратилась к мужчине, стоявшему за нами. – Следующий, – пригласила она.

Разумеется, мне предстояло получить двести тысяч долларов, но я пока не имел их при себе. Что до карточки Марлены, какая-то накладка произошла в конторе Маури или в его банке, но в Токио было три часа утра и выяснить это мы не могли. К черту все, я позвонил Жан-Полю из Терминала Си и перевел стрелки, пусть так, но мы же только что отдали засранцу пятнадцать тысяч долларов, на хрен, весь аванс, полученный мной от галереи за «Если увидишь», он еще нажился на картине, с которой ему пришлось расстаться. Пять часов утра в Сиднее, рановато, признаю, но это еще не повод орать мне прямо в ухо насчет иска, который он подаст против меня. Звонок был за его счет, так что я предоставил ему болтать. Спустя какое-то время он поуспокоился на эту тему, но зато принялся за Хью, который-де ломает его «недвижимость».

– Он отодрал раковину от стены.

– И что я могу сделать? Я в Нью-Йорке.

– Ты вор, мать твою! Я запер его для его же блага.

Милейший патроншмякнул трубку – аж в ухе у меня загремело, – после чего мы отправились в бар, и я выпил свой первый «Будвайзер». Кошачья моча, да и только.

– Не беда, – утешала меня Марлена. – Завтра все наладится.

Но я беспокоился за Хью, и пусть Марлена держала мою руку, я снова был один, сокрушенный стыдом и усталостью, когда мы брели к автобусу до станции Нью-арк, а там поймали нью-джерсийский поезд до Пенсильванского вокзала, а оттуда добрались до артистического приюта для сумасшедших на Принс-стрит. Сохо, но не то, где вы покупали свой «Комм де Гарсон». Я понятия не имел, где это я приземлился, знал только, что загубил своего брата, и сирены здесь визжат в истерике, и такси не затыкаются ни на минуту, и где-то здесь, рядом, поблизости, есть ночлежка. Мне требовался джин-тоник и большая жирная куча льда для анестезии.