Было время, брат заставил меня жить на заднем сидении его «эф-си холдена». Я находился НА ЕГО ПОПЕЧЕНИИ – на улицах Сент-Кильды, Мордиальяка, Восточного Колфилда и прочих мест, куда он устремлялся в поисках женщин, которые согласились бы приютить его уродскую голову промеж грудей. Желтые уличные огни, красно-кирпичные дома, размеченные парковки, на асфальте пятна бензина, ни живой души, лишь изредка одинокий чужак, АЗИАТ или НЕМЧУРА, все – изгнанники из родных мест, обреченные блуждать по земле в сумраке ночи.

«Эф-си холден» провонял влажными окурками, картофелем, прораставшем на сыром и ржавом полу, стопками плесневеющих газет, из-за этого МУСОРА заднее ЛОЖЕ не раскладывалось, спать негде.

В Ист-Райде и даже в Беллингене и на Бэтхерст-стрит я думал, плохие дни миновали, но за поворотом Г-образного коридора, пятью ступеньками ниже, подле прачечной уже подстерегала кладовка, прогорклый запах губок, хуже, чем вонь НАЦИОНАЛЬНОГО АВСТРАЛИЙСКОГО АВТОМОБИЛЯ. Я спросил Джексона, нет ли комнаты получше. Нет, сказал он и попытался НЕОФИЦИАЛЬНО дать мне денег, но я побоялся брать.

– Как хочешь, – сказал он.

Чтобы пациенты не подумали, будто мне платят, я старался не заговаривать с ними. Теперь они решили, что я приятель Джексона, и, само собой, невзлюбили меня. Сам, дурак, виноват, что остался один. Я тосковал по брату и не знал, доведется ли нам еще хоть раз поговорить.

И воззвал Самсон: ГОСПОДИ БОЖЕ! ВСПОМНИ МЕНЯ И УКРЕПИ МЕНЯ ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ, О БОЖЕ! И СДВИНУЛ САМСОН С МЕСТА ДВА СРЕДНИЕ СТОЛБА, НА КОТОРЫХ УТВЕРЖДЕН БЫЛ ДОМ, УПЕРШИСЬ В НИХ, В ОДИН ПРАВОЮ РУКОЮ СВОЕЮ, А В ДРУГОЙ ЛЕВОЮ. [69]

Жестоко было доводить меня до такой крайности.

Мы выскочили из метро в Синдзюку и спустились зигзагом по застроенной барами улочке, Марлена просквозила серебром, рыбкой в ночи, по высокой лестнице, и вот мы уже – хрен по деревне – в огромном темном и шумном зале – Ирассяймасё, [70] – где варили грибы, креветок, собачье дерьмо, почем я знаю, зато все время подносили сакэ, и Марлена сидела рядом со мной у подковы бара, лицо омывают вспышки оранжевого пламени, звездной ночи, трест «Галилео» сверкает в миндалевидных очах. Она подняла сакэ, чокаясь со мной, и я припомнил, как она вдохнула в себя аромат каталога из пергаментного мешочка. Не такая уж внезапная мысль. Весь день мне слышались эти быстрые фырчки. Стакан ударяет о стакан. Ура, говорит она. Наша взяла. За победу! Никогда еще не казалась она мне более чужой, более прекрасной, чем в тот миг, длинные грибные ниточки в зубах, вся в всполохах света, теплая, благоуханная шея, желание переполняло меня.

– Зачем ты нюхала каталог?

Сладкий и земной вкус ее рта. Погрозив мне пальцем, она отпила еще глоток, опустила руку на мое бедро, потерлась носом о мой нос.

– Догадайся.

– Чернила 1913 года?

Она так и сияла.Вопящие повара резали кальмара и швыряли куски на металлическую тарелку, ошметки подпрыгивали, как адские твари из фантазий моей матери.

– Каталог не так уж стар, а? Этот старый пройдоха Утамаро напечатал его специально для тебя?

Она со мной не спорила. Она улыбалась.

– Ты посмотри на себя! – вскричал я. – Господи, ты только посмотри!

Возбужденная, прелестная, блестят даже губы.

– Ох, Мясник, – заговорила она, и рука ее сдвинулась ближе к моему плечу. – Теперь ты на меня сердишься?

Я столько раз пересказывал эту историю и привык уже к выражениям на лицах моих слушателей – по всей видимости, что-то очень существенное я упускаю. По всей вероятности, это «что-то» – мой собственный характер, некий изъян, передавшийся моей жалкой плоти вместе с подлой спермой Черного Черепа. Никому невозможно объяснить, заставить почувствовать,почему это признание так подействовало на меня, почему я впился в скользкий расслабленный рот в пляшущем свете провинциального барбекю поблизости от железнодорожной станции Синдзюку.

Она – преступница!

Ужас-то какой! Еб вашу мать!

Да, она продала фальшивую или, во всяком случае, сомнительную картину. Да, она сочинила ей предысторию и подделала каталог. И хуже того, но пусть уж главные действующие лица меня, блядь, извинят, богатые коллекционеры способны сами о себе позаботиться. Когда я впал в отчаяние, они по дешевке отняли мои работы, а потом продавали их за кругленькую сумму. К черту их всех. В задницу им ерш! Марлена Лейбовиц сфабриковала каталог и название картины тоже, в чем вы скоро убедитесь. Она превратила грошовый холст-сироту в картину, за которую всякий готов выложить миллион баксов. Она – эксперт и делает свою работу: утверждает подлинность.

– В Токио хоть действительно проходила выставка кубистов в 1913 году?

– Конечно. Бог в деталях.

– У тебя есть газетные вырезки? Лейбовиц упоминается?

Она уткнулась носом мне в шею.

– «Джапэн Таймс» – и «Асахи Симбун» тоже.

На всем протяжении этого диалога мы оба непрерывно улыбались, просто не могли остановиться.

– Разумеется, эта конкретная картина Маури и близко не бывала на выставке?

– Ты на меня сердишься.