Я улыбнулся Жан-Полю, но тут же меня затошнило.

Оттолкнув стул от стола, он повторил:

– Ты будешь сидеть у двери всю ночь, и если кому-нибудь станет плохо, схватишь телефонную трубку и позвонишь сестре.

Я спросил его:

– Это все затем, чтобы мой брат не вез меня с собой в Японию?

Он сказал:

– Да, вот именно.

Он не стал лгать.

Я спросил, когда все это будет, но ответа уже не разобрал. Господь только ведает, что я могу натворить, если меня оставят без присмотра.

Истица одно время держала кобылу, проворнейшую арабку по кличке Пандора, и к тому времени как Пандора ободрала себе щетку о колючую проволоку, а три недели спустя сбросила Истицу, сломав шесть косточек в ее так называемой «руке художника», я успел пресытиться лошадьми.

И ни малейшего интереса не вызывала у меня лошадь, которую Оливье Лейбовиц держал на Западной 89-й улице, я даже не спрашивал, что это было за животное, знал только – поскольку Марлена сказала мне, – что это была никак не одна из лошадей Клэрмонтской академии верховой езды, которых держат по тому же адресу и которые известны подлой склонностью кусаться и разбивать наездников о стены эстакады на 102-й улице. Дальше этих жеребцов из Академии верховой езды знакомство Марлены с конным спортом Манхэттена не простиралось, и ее личное отношение к лошадям не имело значения. Главное – она любила Оливье, любила его верхом на коне, любила облик и аромат всадника и более всего радовалась его счастью.

Вопреки первому ощущению, которое возникло у меня, когда она шла через мой двор, держа в руках туфли, достойные моей алиментной шлюхи, Марлена проявляла исключительную доброту к тем, кого она любила, и для нее вполне естественно было постараться доставить мне удовольствие, организовав объявление в «Студио Интернэшнл», намазать маслом тост с изюмом для Хью или почитать ему вслух из «Волшебного пудинга», и точно так же в тот год, когда Оливье после развода остался без денег и вынужден был продать свою лошадь, она объявила бунт против суда и всей 60-й улицы. Он получит свою лошадь обратно, это она гарантирует.

Сперва расходы на конюшню покрывали жалкие хитрости Оливье с «Ленивой Люси», то бишь распродажа по кусочкам трех Лейбовицев. Он обращался с ними без всякого почтения, поцарапанные слайды валялись среди обрывков бумаги, карандашей и какой-то имевшей отношение к искусству корреспонденции. Большая часть писем приходила по-французски; хотя Оливье бегло говорил на этом языке, он прикидывался, будто читать на нем не способен.

В тот момент, когда Марлена впервые наткнулась на Оливье, он воображал, что сумел укрыть свой жалкий побочный доходишко от адвокатов жены – чистой воды фантазия, поскольку не составляло тайны, что моральное право на картины Лейбовица принадлежит ему, и оно, естественно, было включено в общее имущество супругов, и парня заставили отрыгнуть до последнего цента все, что принесли ему эти безвкусные сувениры. В одном ему повезло – правда, это выяснилось позднее: юристы, невежды и филистеры, оценили моральное право с точки зрения прибыли, извлеченной из него ранее, то есть, практически, – пшик.

К весне 1975 года, когда Оливье лишился коня и конюшни, Марлена уже была его секретарем и занималась вороньим гнездом бумаг, которые сам он именовал не иначе как «французские дела».

– Что мне с этим делать? – спрашивала она его.

Он заглянул в серый металлический шкап, откуда вываливались прозрачные папки, перевязанные ленточками картонки и разрозненные, обездоленные страницы потемневшие, пожелтевшие, смятые. Пожал плечами – этакий галльский жест на взгляд Марлены Кук.

– Это об искусстве?

– Да! – вздрогнул он и улыбнулся. – Вот именно! Об искусстве!

Он понятия не имел, как опьянили Марлену только что приобретенные знания, а она стеснялась признаться, что уже прочла Беренсона и Вазари, Марсдена Хартли и Гертруду Стайн, но в тот момент, когда она задавала вопрос: «Это все про искусство?» она уже понимала значение таких корреспондентов, как Вюйяр и Ван Донген, [61] и скушала достаточно хот-догов за ланчами в «Филиппсе» и «Сотбиз», чтобы поинтересоваться, не оплатит ли это воронье гнездо-архив конюшню, и лошадь. Оливье понятия не имел, как она его любила. Во всех отношениях она ставила себя ниже его – по красоте, по уму, по утонченности. Он не замечал, что рядом с ним – ангел, возвращающий ему силы, перевязывающий кровавые раны.

Марлена обратилась за помощью к буйному Милтону Гессе, который, в свою очередь, был ею покорен. Легко судить – она, мол, использовала старого глупца, но я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из этих двоих так смотрел надело. Она знала, что Гессе презирает Оливье, и знала, что его не переубедить, но она покупала Милту продукты в «Гристеде», она готовила ему «тунца в кастрюльке» по рецепту из «Еженедельника австралийских женщин». И она платила ему, по крайней мере, пять долларов в неделю.

– Принесите мне письма, – предложил Милтон. – Посмотрим, что у вас есть.

– Нужно спросить разрешение.

– Разрешение! Вздор! Прихвати их, и все тут, куколка. Нет смысла суетиться, если им грош цена.

Она дотащила две тяжелые коробкидо линии Ф, и эта тяжесть давила ей на ляжкивсю дорогу до Деланси, и там, в промороженной студии, пока она варила чечевичный суп, старик прочел документы и глаза у него вытаращились пуще прежнего. На тот момент, в 1975 году – согласно датам последних писем – на продажу выставлялись (или могли быть выставлены, как только Оливье Лейбовиц соизволит признать их) следующие картины: «Пулярка 240 V» (1913), «Завтрак с рабочими» (1912), «Натюрморт» (1915). Совокупная стоимость этих работ на сегодняшний день составила бы как минимум 10 миллионов долларов США. Теперь вы найдете их в любой книге, но на тот момент они как бы не существовали официально, поскольку отсутствовали в куцем каталоге Доминик и хранились и были проданы при бог знает каких подозрительных обстоятельствах.