Понимал, что должен скрывать эту сторону их с мамой отношений, но не понимал, почему. Они с мамой — одно целое. Он — плоть и кровь ее. Он весь — каждый его пальчик, каждая волосинка, каждая родинка — сотворен из ее клеток, из ее 'стройматериала'. Тогда что же тут постыдного?!

Постыдного не находил. Однако тайну хранил, хотя мама и не просила об этом.

А эту, вчерашнюю, тайну он не откроет даже маме. Он просто будет знать, что маме их вчерашняя игра тоже обязательно понравилась бы. Но она была бы смущена. Потому, что… Просто — она была бы смущена, несмотря на то, что игра эта доставила удовольствие им обоим.

Тогда и не стоит ей ничего говорить. Не нужно ее смущать. Вадик просто будет ее любить. Безумно. Вечно.

— Не волнуйся, мамочка. Вчера был замечательный вечер. Ты была веселая и смешная, рассказывала истории про свое детство. Я никогда тебя такой не видел, мамуль. Не беспокойся. Ты не умеешь делать что-то плохое. Я тебя люблю.

Та вздохнула с видимым облегчением.

— Но ты все-таки не говори папе. Ему не нравится, когда я такая веселая.

— Не скажу, мамочка, не бойся. Я никогда ему ничего не скажу.

***

Женя перебралась к Русакову настолько 'потихоньку', что никто и не заметил, когда же это произошло.

Они не обсуждали, жить ли им вместе. Сергей не предлагал ей ни женитьбы, ни чего попроще. Все произошло будто само собою. Пока Маришка жила у подружки на даче, ему не от кого было скрывать любовницу. А когда дочь вернулась домой, готовясь к отъезду в Ялту, оказалось, что в доме полно Женькиных вещей. Как-то так получилось, что приезжала она к нему в двух кофточках, утром уходила в одной. На следующий вечер прихватывала с собой платье, которое и надевала с утра, а брюки с маечкой оставались аккуратно сложенными на пустой полке шифоньера, где еще так недавно лежали Ирины вещи.

Нельзя сказать, чтобы Маришку радовало появление в доме постороннего человека. Но и особых 'фырков' в сторону новоявленной мачехи не демонстрировала. Любовницу отца Марина приняла, как неизбежное зло. На отца не сердилась. В ее понимании ответственность за все произошедшее полностью лежала на матери.

Женя поехала с ними и к морю. Русаков и сам не мог бы сказать, как это вышло. Просто сказала:

— А давайте я с вами поеду. Должна же рядом с вами быть женщина, а то тебя, Сереж, арестуют, приняв за Маришкиного любовника, растлителя малолетних.

Похихикал, приняв за шутку, а потом, увидев, как она укладывает свои вещи в его чемодан, не нашел слов, чтобы отказать ей. Маришка, правда, весь отпуск с ним не разговаривала, да поделать уже ничего было нельзя: не развернешь ведь Женьку на сто восемьдесят градусов, не отправишь в Москву?

С отцом Маришка не разговаривала. Зато с Женькой, похоже, нашла общий язык. Не сказать, что они сдружились, но, по крайней мере, Маришка не относилась к ней слишком уж враждебно.

Постепенно и незаметно врастала Женя в семью Русаковых. О свадьбе не заикалась, удовлетворяясь — пока! — статусом сожительницы.

Хозяйствовала потихоньку, не скрывая удовольствия от домашних хлопот. Прибирала квартиру, готовила, обслуживала-обстирывала. Готовить старалась с фантазией, не позволяя себе кормить семью полуфабрикатами из ближайшего супермаркета. Играла на контрастах: 'Ирине некогда было готовить, не хватало для вас времени, а у меня вы на первом месте: если я вас не накормлю — никто не накормит'. Постирать в эпоху супер-навороченной бытовой техники — небольшая доблесть, зато после стирки Женя незамедлительно выглаживала все белье, вплоть до носков, демонстрируя: смотрите, какая я замечательная хозяйка!

Все было хорошо. Или ей это только казалось? Внешне Сергей всем был доволен. По крайней мере, никогда не демонстрировал, что что-то в их отношениях его не устраивает. И добрым был, и заботливым. Порой даже ласковым. А нет-нет, да и сыграет память злую шутку, нет-нет, да и назовет Женю ненавистным именем 'Ира'. Когда замечал оговорку — сильно смущался, но чаще не замечал. Крикнет в глубину квартиры:

— Ириш, завари чайку, — и сидит себе дальше перед телевизором, внимательно наблюдая за перипетиями матча 'Спартак' — 'Динамо'.

А Женя чайник на огонь поставит, и сидит на кухне, как пришибленная. Оно-то, казалось бы, ерунда — всего-то имя, набор звуков. Но ведь чужое! Имя, канувшее в прошлое! А он его забыть не может. Даже не замечает своих оговорок.

Как долго он еще будет Иру свою вспоминать? А ночью? Разве легче ей выносить его ночные оговорки? Ведь знала, чувствовала — не ее он ночью любит, не ее ласкает!

Но Женя терпела: Бог терпел, и нам велел. Дождется, когда Сергей заснет, и плачет в подушку: ну когда, когда он поймет, что я лучше?!