Они рухнули кучей и больше не шевелились, и последней моей сознательной мыслью было:

Отлично.

Боль. Боль, и бьющий в глаза свет. И голоса:

— Есть пульс!

— Анита, ты слышишь меня, Анита?

Я хотела сказать «да», но не могла вспомнить, где у меня рот и как им пользоваться. И снова темнота, и снова темноту пронизывает боль, и я прихожу в себя, и мое тело дергается судорогой на каталке. Вокруг меня люди, одна вроде бы знакомая, но не могу вспомнить, кто она, а только помню, что должна ее знать. Болят ребра, пахнет паленым — горело что-то. Я увидела те мелкие плоские деревяшки, которые когда-то прикладывала к груди. Значит, это я горела. Но мысль эта мало что для меня значила — я не испугалась, даже не оживилась. Все казалось ненастоящим, и даже боль в груди уже проходила. Мир серел и расплывался по краям контуров.

Кто-то дал мне пощечину — и сильно. Мир снова стал реальным, я заморгала — передо мной было лицо женщины, которую я должна знать, но не узнаю. Она орала:

— Анита! Анита, останься с нами, черт побери!

И снова все стало плыть, серость поглощала мир как туман. И опять мне дали по морде, и опять я заморгала, увидев то же самое лицо.

— Я тебе помру, я тебе помру тут у меня на руках!

И она снова хлестнула меня по лицу, и мир даже не начал сереть.

Я ее узнала — доктор Лилиан. «Перестань меня бить», — хотела я сказать, но не могла сообразить, как произносят слова. Зато изо всех сил постаралась на нее взглянуть сурово.

— Состояние стабильное, — произнес мужской голос.

Лилиан мне улыбнулась:

— За троих дышишь, Анита. И пока ты дышишь, они не умрут.

Я не поняла, про что она. Хотела спросить: «Кто не умрет?», но будто что-то холодное и быстрое потекло по жилам. Ощущение знакомое, и последняя мысль перед навалившейся тьмой другого рода была вот эта: «Зачем Лилиан мне вводит морфин?»

Я видела сон… или это была явь? Но для неба выходило слишком страшно, для ада и близко до страшного не дотягивало. Дело было на балу, все в блестящей одежде, и на несколько веков раньше моего рождения. Первая пара обернулась ко мне — оба в масках. И на всех, на всех — белые маски Арлекина. Я попятилась прочь от танцоров и заметила, что одета в серебристо-белое платье, слишком широкое, чтобы быть элегантным, слишком тугое на ребрах, чтобы позволяло легко дышать. Одна из пар налетела на меня, и у меня вдруг сердце оказалось в горле. Грудь сдавило еще сильнее, будто чей-то тяжелый кулак хотел сокрушить мне ребра, я рухнула на колени, и вокруг меня разлился широкий круг несущихся в танце кринолинов, танцовщицы без лица задевали меня юбками, вертясь под музыку.

И голос вошел в этот сон, мурлычущее контральто Белль Морт:

— Ты умираешь, ma petite.

Подол алого платья возле моих рук, она присела передо мной — все та же темноволосая красавица, что завоевала когда-то всю Европу. И те же волосы собраны сверху на голове, открывая белую изогнутую линию шеи, всегда для нас такую милую… для нас. Я пыталась ощутить остальную часть этого «мы», но там, где должен был быть Жан-Клод, ощущалась лишь страшная пустота.

Она наклонилась надо мной, упавшей на пол.

— Он уже почти ушел, наш Жан-Клод, — сказала она, и янтарно-карие глаза остались невозмутимы — она просто сообщала наблюдение. — Отчего ты не попросишь меня о помощи, ma petite?

Хотела я сказать: «С чего бы ты стала помогать нам?» — но воздуху не было ни на одно слово. Спина пыталась выгнуться, преодолевая тугой корсет, и я ловила воздух ртом как рыба, брошенная на берегу подыхать.

— А, — сказала она, и мановением ее воли сон переменился. Мы оказались в ее спальне, на огромной кровати на четырех столбах. Белль Морт сидела надо мной, держа в руке большой нож, и мир серел. А мне даже страшно не было.

Я невольно дернулась всем телом, корсет лопнул, и дышать вдруг стало чуть легче. Ребра все еще болели, и дыхание было очень поверхностным, но было. Посмотрев вниз, я увидела, что она разрезала лиф платья вместе с корсетом, и сейчас полоса голой кожи открылась от шеи до талии. Белль Морт положила нож рядом с собой и раздвинула пластины корсета чуть шире, будто хотела снять с меня платье как кожу, но снова села рядом со мной в том же красном-красном платье. И на этом алом фоне кожа ее будто светилась.

— То, что происходит в моих снах, может быть очень реальным, ma petite. Здесь корсеты затрудняют дыхание. И у тебя нет лишнего дыхания, которым ты могла бы поделиться.

— А что происходит?

Она легла рядом, положила голову на ту подушку, на которой лежала я. Чуть слишком близко, чтобы мне это было приятно, но у меня не было лишних сил, чтобы тратить их на движение.

— Я чувствую, как гаснет свет Жан-Клода.

— Он не мертв, — прошептала я.

— Ты его ощущаешь?

Наверное, на моем лице было все написано, потому что она сказала:

— Тссс, ты права. Он не ушел совсем, но очень близок к краю. Ты поддерживаешь в нем жизнь — в них обоих. Ты и еще твой второй триумвират силы. Вот что сделал Жан-Клод в этих новых обстоятельствах — научил тебя лучше управлять твоей силой и силой твоего триумвирата — твоего котенка и твоего вампира.

Я проглотила слюну, и глотать было больно, хоть я не могла припомнить, отчего оно должно болеть.

— Натэниел и Дамиан?