Джордан, виконт де Рибейрак, богатый и влиятельный французский негоциант, который присутствовал, по слухам, на осеннем банкете, что давали в честь капитана фландрских галер. Да, никаких сомнений, монсеньор де Рибейрак: отец-француз шотландского вельможи Саймона.

Никто не произнес ни слова. Глаза толстяка, не отрывавшиеся от Клааса, поблескивали.

Наконец бывший подмастерье заметил:

— Вас знают все, монсеньер. Толстяк повернулся к вдове.

— И даже в лице не изменился! Видите? Вы хорошо обучили его, демуазель. Этот юнец просто воплощенная сдержанность. Как мне сказали, он отзывается на славное деревенское имя Клаас?

Сверкающие глазки уперлись в Марианну де Шаретти, и она с враждебным видом выдержала этот взгляд. На ней, заметил Клаас, было платье, жесткое, точно футляр, а волосы надежно упрятаны под плотный чепец. Она была очень бледна, лишь два ярких пятна горели на щеках, а синие глаза сверкали, словно ляпис-лазурь.

— Деревенское? — переспросила она. — Клаас, — это лишь укороченная форма имени Николас.

— Ну, три слога для него — это, пожалуй, чересчур, — заявил месье де Рибейрак. — Фламандское имя куда больше подходит ремесленникам.

— Совершенно верно, — согласилась вдова. — Наши ремесленники стоят куда больше, чем аристократы в других землях, однако Клаас отныне к ремесленникам не принадлежит.

Она сидела совершенно неподвижно, держа в узде, но не скрывая свой гнев. Клаас взглянул на нее, затем перевел глаза на мужчину. Очень опасного мужчину.

— Так что же? — удивился толстяк. — Он заделайся бюргером после своего очередного подвига? Некие весьма странные люди выбрали его в качестве мальчика на побегушках. Так что же, паренек, ты быстро бегаешь?

— Если нужно, то да.

— И разносишь письма Медичи. И другим. Вскрываешь их, да? — полюбопытствовал толстяк.

— Не могу: ведь они зашиты, а затем запечатаны.

Взгляд ледяных глаз уперся в него, а затем, оценивающе, — на руки, висевшие по бокал:

— Я склонен тебе поверить. И, разумеется, даже если бы ты и вскрыл их, то ведь все равно не смог бы прочесть.

Глаза демуазель вспыхнули, но он не нуждался в дополнительных предупреждениях.

— Я умею читать, — как ни в чем ни бывало заявил Клаас.

— Я читаю те, что могу вскрыть, только если они написаны не шифром.

Толстяк усмехнулся.

— Вот теперь я тобой доволен. У нас получается интересная беседа, не так ли? Ты читаешь те, которые можешь вскрыть, если они не зашифрованы. А затем передаешь новости. Кому?

— Тем, кто мне заплатит, — Клаас не скрывал удивления.

— Я зарабатываю деньги.

— Это я понял. И зарабатываешь их для себя, Клаас, или для своей хозяйки? Ты ведь по-прежнему служишь ей, не так ли?

Клаас улыбнулся своей нанимательнице.

— Да, конечно, демуазель де Шаретти платит мне.

— И, значит, ты берешь жалование и приносишь всю прибыль ей? Как мило с твоей стороны. Ты что, воображаешь, будто мы с ней настолько глупы?

Заминка.

— Нет, монсеньер, — осторожно отозвался Клаас.

Толстяк шевельнулся.

— Тогда почему ты улыбаешься?

— Потому что у меня уже был такой разговор. С лекарем, мастером Тобиасом. Он спросил, хочу ли я получить богатство, или власть, или просто отомстить своим обидчикам.

— И что ты ему сказал?

— То, что он хотел услышать, — ответил Клаас. — Но мы все равно поссорились.

И вновь молчание. Затем толстяк негромко произнес мягким тоном:

— Ты шпионишь, верно?

— Я вам уже сказал.

— О, да, но для себя, а не для демуазель Шаретти. Ты много времени провел с Аньоло Аччайоли. Ты об этом кому-нибудь рассказывав Что в этом полезного для компании Шаретти? Ты познакомился — случайно ли? — с месье Гастоном дю Лионом, камергером дофина, который направлялся в Милан… Кажется, он говорил на турнир? После чего внезапно забыл о поединках и поехал в Савойю. Ты знал об этом? Да? И готов продать сведения тому, кто заплатит подороже?

— Ну, я бы был глупцом, если бы сделал это, — с горячностью возразил Клаас. — Потому что если я нанесу оскорбление герцогу Миланскому или Медичи, или дофину, они ведь больше не станут мне платить, не так ли? Знаете, в нашем деле приходится думать о таких вещах.

На лице демуазель появилась и тут же исчезла улыбка. Хорошо.

— Я вижу, ты человек, который склонен глубоко задумываться, — заявил толстяк. — Тогда скажи, заработав деньги для своей хозяйки, после столь глубоких раздумий… Почему же ты вкладываешь их от собственного имени? И не в Милане, но в Венеции?