Клаас продолжил еще медленнее:

— Или потому что после этого разговора вы сможете быть уверены, что я не убью его, опасаясь, что это может доставить вам удовольствие?

Улыбка толстяка сделалась шире.

— Какая утонченность! Еще немного, и ты заставишь меня называть тебя Николасом. Так ты сделаешь это?

Демуазель, по-прежнему сидевшая за столом, чуть заметно шевельнулась, но тут же заставила себя замереть. Клаас не обратил на это внимания. Он стоял перед виконтом, чувствуя биение пульса во всем теле, вплоть до подошв. И наконец, тщательно выговаривая слова, отозвался:

— Вы позабыли собственное достоинство. Даже простолюдин волен не иметь дела с животными.

Упираясь ладонями в поручни кресла, гость медленно поднялся. Ростом не ниже Клааса, но в два раза крупнее, сейчас он медленно вздымал свою тушу, неумолимо, точно причальный кран, пока не оказался лицом к лицу с молодым человеком. С такой же медленной фацией он поднял толстую руку, вытянул ее, словно танцор, высоко над головой.

Пальцы, унизанные перстнями, чуть согнулись, словно он хотел помахать кому-то в знак приветствия. Затем месье де Рибейрак стремительным движением опустил руку, по-прежнему ладонью к себе, тыльной стороной ударив Клааса по щеке и до крови рассекая перстнями кожу от глаза до подбородка. Затем он отдернул кисть и опустил ее.

Внизу, прямо под кольцами, на полу появилась кровь.

Марианна де Шаретти, мгновенно вскочив на ноги, схватила колокольчик, чтобы позвонить.

Клаас положил руку ей на плечо.

Толстяк, по-прежнему улыбаясь, проговорил, точно ничего не произошло:

— Если уж мы взялись обмениваться оскорблениями, то вот мой ответ. Я сделал тебе предложение. Указать мне так грубо было ошибкой. В ближайшие недели ты, несомненно, заметишь и другие проявления моего интереса к твоим делам и делам твоей хозяйки. Также ты, несомненно, заметишь, когда я наконец завершу воспитание сына по своему вкусу.

— Если он это переживет, — отозвался Клаас.

Он отпустил руку демуазель. Кровь, стекая со скулы, запачкала рубаху, и он рассеянным жестом тронул пятно пальцами, словно пытаясь стереть его.

Толстяк посмотрел на него, затем перевел взгляд на вдову и вздохнул:

— Кто знает, что уготовила ему судьба… Или тебе самому. Ты запомнишь сегодняшний день. Особенно, разумеется, когда будешь смотреть в зеркало. Согласись, деревенский чурбан, это — не лицо Николаса.

Марианна де Шаретти стояла, по-прежнему держа колокольчик в руке.

Джордан де Рибейрак улыбнулся и мягко промолвил:

— Демуазель, вы вели себя разумно. Да благословит Господь ваш день.

Дверь за ним закрылась. Послышались гулкие удаляющиеся шаги. Не спрашивая позволения, Клаас внезапно опустился на стул и склонил голову. На руки его, сцепленные между коленей, капала кровь.

Он почти никогда не утрачивал над собой контроль, и его тело и мозг работали сообща, и все трудные мгновения, если таковые случались, он переживал в одиночестве. Но только не сейчас Кожа ныла и зудела, а в голове словно завелось растревоженное осиное гнездо. Внезапно он осознал, что Марианна де Шаретти стоит рядом, резким голосом повторяя:

— Это было нападение. Зачем ты не остановил? Я позову магистратов.

Заметив, что он не обращает внимания, она наконец замолчала, но так никуда и не ушла. Что-то коснулось его порванной щеки. Предупреждающим жестом он вскинул руку и обнаружил прижатую к лицу ткань. Когда он перехватил платок пальцами, она легонько взяла его за плечо, а другую руку положила на затылок, легонько поглаживая.

Ее ладонь была теплой и крепкой, и она держала его так, как раньше — своих детей. Стоило ему шевельнуться, и она убрала руки. На лице застыла испуганная улыбка.

— Дорогой мой, какое ужасное возвращение домой, — под высоким чепцом лоб ее наморщился, словно потревоженная водная гладь.

Мой дорогой. Он попытался подумать об этом, но не было сил. Платок весь промок, но он по-прежнему держал его у щеки. Другая рука мяла колено, не находя себе места. Наконец он вновь обрел дар речи.

— Но зачем он сделал это?

Перед ним стоял еще один стул. Демуазель Шаретти уселась, глядя на Клааса.

— Потому что он скверный человек, — сказала она. — Мы не могли тебя предупредить. Он угрожал, что иначе сделает с тобой что-то плохое. — Она немного помолчала. — Если бы мы могли известить тебя…

— Думаю, я догадался. Он хотел подождать в засаде. Надеялся что-то узнать. — Мозг его, сперва ленивый и неповоротливый, вновь начал работать. — Угрозы — это ничто. Мне только жаль, что вам пришлось выслушивать их, и оскорбления. Мне очень жаль. И вы защищали меня.

Еще прежде, чем он договорил, она сообразила, что ответила не на тот вопрос.

— Это было испытание. Он ждал, что ты откажешься. Клаас, — она вновь поднялась с кресла, но, прежде чем покинуть комнату, отыскала и поднесла ему чистую салфетку. — Сейчас я принесу тебе воды.