— Мы все жалеем, что вы вернулись. — Это был Тоби. — Мы собирались разбогатеть на вашем жалованье. Ты что, не способен распознать болотную лихорадку? Скажи Годскалку, чтобы шел сюда.

Николас открыл глаза Они были вдвоем с Тоби. Тот стоял перед ним на коленях.

— Поразительно. Ты все-таки человек. Кстати, это и вправду болотная лихорадка; я видел первые признаки. Ничего, поправишься.

Откинувшись назад, Николас уперся головой в борт повозки и, насколько позволяли стучащие зубы, постарался улыбнуться.

— Хотя, — продолжил Тоби, — мы ведь никогда не узнаем, что ее вызвало: облегчение или разочарование?

Когда человек крепок здоровьем, но с детства привык терпеть побои, то для него нет ничего нового в том ощущении, когда поочередно бросает то в жар, то в холод, и остается лишь терпеливо ждать, пока, наконец, пройдет боль. Ничто не имеет значения, потому что она всегда проходит. То же самое было и сейчас, в палатке Тоби.

После времени, проведенного словно в тумане, Николас почти ничего не говорил, но порой слышал голоса. Иногда он просыпался в темноте, а иногда — при свете. Его не слишком тревожило, проснется он или нет. Тот голос, что, наконец, достиг его сознания и удержал на грани беспамятства, принадлежал Феликсу. Другой голос, препиравшийся с ним, — это, похоже, был Юлиус; но понять, о чем они спорят, было невозможно. Николас пытался прислушиваться в полудреме, и тут внезапно на постель упала тень, и он, приоткрыв глаза, обнаружил перед собой Тоби с какой-то тряпкой в руке.

— Молчи, иначе они оба набросятся на тебя.

Губы его не хотели улыбаться, а язык — шевелиться, но воля все же одержала верх.

— А что такое? — спросил Николас.

Прозрачные глаза с колючими точками зрачков уставились на него.

— И, правда, ничего особенного, — отозвался Тоби. — Пиччинино скучает. Урбино скучает. Все эти разряженные вельможи в обоих лагерях заскучали настолько, что стали бросать друг другу личные вызовы на поединок. Через два дня состоится турнир, и Феликс желает участвовать.

— Турнир? — словно во сне повторил Николас.

— Прямо на поле боя. На равнине между двумя армиями. Все под надлежащим надзором, во время объявленного с обеих сторон перемирия. Рыцарство. Безумие, — пояснил Тоби.

Послышался голос Феликса:

— Он разговаривает. Ему лучше. Николас, скажи им, чтобы отпустили меня.

Феликс подошел к его койке. Подмышкой он держал свой великолепный шлем, подаренный дофином, с алыми перьями и навершием в виде орла, с карбункулами вместо глаз. Должно быть, он привез его с собой из Генаппы.

Феликса изменился: крепче стала шея, нос и скулы окрепли и приобрели более резкие очертания. Больше никаких завитых локонов. Волосы, обрезанные чуть ниже ушей, были совершенно гладкими, примятыми под тяжестью шлема.

— Кто-то сказал, будто ты убил восьмерых человек, — заметил Николас. — Это ложь. Ты заболтал их до смерти.

Юлиус также подошел ближе. Рука по-прежнему висела на перевязи, и мужественное лицо казалось бледнее обычного. Он обратился к Николасу тем же начальственным тоном — стряпчий к подмастерью, — как дома, в Брюгге:

— Он сказал правду. Он отлично сражался, для мальчишки, который никогда не слушает, что ему говорят. Брал уроки в Милане?

— Да. А кто еще участвует в турнире?

Николас не смотрел на Тоби, но ощущал на себе жар его взгляда.

— Я ведь записывался на поединок в Брюгге. Это правда, ты знаешь. Если уж я мог сражаться на турнире Белого Медведя, то справлюсь и с какими-то выскочками-наемниками.

— Кто? — повторил Николас, с трудом удерживая глаза открытыми.

— Да никого значительного, — ответил Феликс. — Нардо да Марсиано, он будет биться с Франческо делла Карда. Еще Серафино да Монтефалькони бросил вызов какому-то Фантагуццо да Сант-Арканджело. Поэтому я тоже заявил об участии. Граф сказал, что можно.

— Граф, — процедил Тоби сквозь зубы, — сказал, что любой из тех, кто уцелел при Сарно, может выйти на поединок, и тогда он удвоит награду. Феликс мог выбрать кого угодно, хоть самого Пиччинино.

— Тот бы струсил, — заметил Николас, не сводя взгляда с Юлиуса. Тот в ответ чуть заметно пожал плечами и кивнул. — Скорее всего, Пиччинино позвал бы своих браккийских арбалетчиков, чтобы они подстрелили Феликса по пути к ристалищу. Вот и все дела. Так в чем сложности? Если Феликс уже убил восьмерых, то как его может одолеть какой-то простой смертный?

— Я им говорил, что ты так и скажешь! — воскликнул Феликс. — Так что давай, скорее, вставай, поможешь мне подготовить оружие и записать имена всех участников турнира. Я еще не закончил — для потомков.

— Ты, может, и нет, зато я — закончил. — И глаза Николаса, наконец, закрылись. Он думал, что полностью владеет собой и откроет их, едва лишь Феликс уйдет. Но на сей раз воля оказалась беспомощна.

Впрочем, то был его последним невольным отступлением. Когда он очнулся в следующий раз, то бодрствовал несколько часов кряду: так что смог даже поесть и наконец, выслушать повествование о Сарно. Город должен был сдаться после долгой бескровной осады, но из-за дезертирств начался приступ одной-единственной башни, и когда эта атака закончилась удачно, то сама собой переросла в общее наступление, не спланированное, разрозненное и лишенное руководства. Нападающие, как верно сказал Лионетто, были расстреляны со стен из собственных же ружей.