— И что будет теперь? — спросил Тоби.

— Здесь? Пиччинино ничего другого не остается, как сидеть там, на холме, преграждая нам дорогу. Может, через неделю-другую герцог Миланский и папа соберут еще войска и сделают новую попытку. Хватит тысячи человек, чтобы дать бой графу. Потом можно будет двинуть на юг и отвоевать часть городов из тех, что прежде принадлежали Ферранте. Но Неаполь нам не отбить. Для этого понадобится новое войско. — Он прислушался. — Я же вам говорил. Послушайте сами.

Даже сквозь ткань палатки стали видны яркие и тусклые огни множества ламп, и алые сполохи разожженных костров. Слышался далекий шум голосов, постепенно приближавшийся, а также ржание и лай, — это пробуждались животные.

— Я подумал, вы захотите обо всем узнать первыми, — заявил Лионетто. — Хорошее вино. Кувшин я заберу с собой.

Он ушел. Наступило молчание. Отпустив лекаря, Николас прошел к выходу из палатки. Судя по всему, известия уже дошли и до лагеря противника. Оттуда доносились торжествующие вопли.

— И что теперь? — нарочито медленно поинтересовался Тоби. — Еще какие-нибудь цифры?

Николас прислушивался, стоя у выхода. Голоса в их лагере звучали совсем по-иному, чем у противника Не победный рев, а, скорее, сдержанное, сочувственное приветствие людям, которые хорошо сражались, но потерпели поражение. С внезапным треском оторвался полог шатра, и остался в кулаке у Николаса. Он посмотрел на смятую ткань, затем бросил ее на землю.

— Я был не прав. Мне следовало его ударить.

— Боже правый! — воскликнул Тоби. — Это все, о чем ты можешь думать?

Николас не ответил. Ему казалось, что пот и вино текут у него по всему телу, а сердце бьется, как пушечное ядро об натянутую шкуру.

Затем, не оборачиваясь, он окликнул:

— Иди сюда и взгляни сам.

Подойдя ближе, Тоби также замер в неподвижности, прислушиваясь и вглядываясь в лица людей, которые с громкими возгласами, полуодетые или совсем обнаженные, выбегали в проходы между палаток. И через эту толпу протискивались всадники, въехавшие в ворота лагеря. Усталые, израненные. Бойцы, которые пережили поражение при Сарно, и поскакали не домой, в безопасность, но сюда, дабы встать под знамена оставшейся части войска.

На первый взгляд, все они казались незнакомцами. И вдруг — усатое лицо конюха по имени Манфред; за ним черноволосый венгр-арбалетчик с непокрытой головой и перебинтованной шеей. Двое мужчин в заляпанном грязью черном одеянии: один худощавый и обгоревший на солнце, другой — стройный и крепкий, с чуть раскосыми глазами и классическим римским профилем; когда он сполз с седла, то обнаружилось, что рука у него висит на перевязи.

— Юлиус! — произнес Тоби вслух и сам не узнал собственный голос. — А вон там, у него за спиной, Асторре. Пресвятая матерь Божья! Ты должен был его ударить. Я должен был убить его. Я его убью. Лионетто знал, что с ними все в порядке.

Он еще что-то говорил, но Николас уже не слушал, устремившись сквозь толпу к потрепанному отряду. Он старался коснуться их всех, проходя мимо, — Манфреда, Годскалка, Абрами…

Внезапно через плечо на него с изумлением обернулся Томас, с посеревшим от усталости лицом. Асторре утомленно слез с лошади, по-прежнему задирая подбородок и с прищуром озираясь вокруг. Лукин, и чернокожий Лоппе, как всегда совершенно безучастный. А затем перед ним оказался Юлиус и уставился на Николаса.

А за спиной у Юлиуса — Феликс.

— Вот ты где! Я же говорил, что он тут. Ну, и бой у нас был! Жаль, ты со мной не поехал. Скольких я убил? Забыл уже.

— Восьмерых, ты сказал, — отозвался Юлиус, не двигаясь с места.

Николас тоже не шелохнулся. Послышался голос Тоби:

— Вон там моя палатка. Для вас рядом поставят вторую. Я помогу Николасу устроить на ночь ваших людей. Еды полно. Просите, чего хотите. Вы уже виделись с графом?

— Только что от него, — хрипло отозвался Асторре.

— Тогда ступайте, — велел Тоби.

Николас заметил, как переглянулись они с Юлиусом. Небольшая толпа понемногу начала рассеиваться.

— Соберись же, наконец! — велел ему Тоби. — И подожди меня. Я обо всем позабочусь.

В стороне у повозок было совсем темно. Николас опустился прямо на землю, но так и не сумел взять себя в руки. Голос Юлиуса послышался где-то над головой:

— Да что с тобой такое, недоумок? Надеялся, что мы не вернется?

Он даже не пытался ответить. Стряпчий склонился над ним. Должно быть больно, со сломанной-то рукой… Шаги. И другой голос.