Очень подозрительно было и то, что въ рот два рзвода были иностранцы. Зачмъ?… А вотъ, чтобы связать и укротить непокорныхъ… Да, поистин, если такъ — какой дiавольскiй планъ!

Надо было быть на чеку, чтобы не попасть въ Чеку.

И дома, на вилл «Les Coccinelles» тоже приходилось быть постоянно на сторож.

Агафошкинъ со внукомъ Фирсомъ поступили въ кашевары роты. Ферфаксовъ ихъ охотно принялъ. Полковникъ попробовалъ уговорить поступить въ роту и сына. Ему было прiятно, чтобы и сынъ его испыталъ военную муштру и чувство строя, хотя бы и кинематографическаго.

Разговоръ былъ общiй, за чаемъ, посл ужина. Говорить на вилл «Les Coccinelles» наедин было безполезно. Стны слышали.

— Ты, Шура, сколько теперь зарабатываешь? — спросилъ полковникъ.

— Теперь, кризисъ… Хорошо, если въ день тридцать франковъ очистится, — хмуря брови узко поставленныхъ глазъ, сказалъ Мишель Строговъ.

— Значитъ — всего девятьсотъ.

Мишель промолчалъ. Открывать тайну своего заработка онъ считалъ лишнимъ, а таблицу умноженiя его отецъ вроятно зналъ не хуже его.

— Поступай, братъ, ко мн въ роту. Полторы тысячи чистыхъ на всемъ готовомъ.

Мишель Строговъ уставился на отца немигающими желтыми глазами.

— Зачмъ?…

— Все обломаемъ тебя. Человкомъ сдлаемъ. Можетъ быть, когда еще и пригодится.

— Я и такъ человкъ. Я свою карьеру ясно вижу. Буду боксеромъ. Миллiоны зрителей, гулъ толпы… Я видалъ это… Все равно, что богъ… Кумиръ толпы…

— Ну… а представь себ.. Вотъ такъ незамтно съорганизуются полки… И пойдемъ спасать Россiю.

Отвтъ Мишеля былъ рзокъ и неожиданъ. Онъ бичомъ ударилъ по сердцу полковника.

— На что мн Россiя?… Полковникъ не сразу нашелся, что ствтить. Мамочка зловще улыбалась. Ольга Сергевна сидла, опустивъ глаза, и такая усталость, такая скорбь и безразличiе ко всему были на ея лиц, что полковникъ не могъ на нее смотрть.

— Что ты говоришь, Шура?

— Я говорю то, что знаю. Повидавъ Европу, поживъ во Францiи, я никогда и ни за что не поду въ Россiю, какая она тамъ ни будь… Я французскiй подданный. И испыталъ все значенiе великой свободы, какою я здсь пользуюсь. Я обожаю Парижъ… Тутъ можно всего достигнуть. А что въ Россiи? Клоповъ кормить по уплотненнымъ квартирамъ?

— Ну, зачмъ же уплотненныя квартиры, — сдерживаясь и стараясь быть спокойнымъ, говорилъ полковникъ. — He будетъ большевиковъ, не будетъ и уплотненныхъ квартиръ. Все устроится и тамъ по настоящему. И это нашъ долгъ все это устроить.

— Съ кинематографическою ротой, — съ иронiей сказалъ Мишель Строговъ. — Нтъ… Я знаю… Это всегда такъ и будетъ. И Лена говорила то же самое. Большевики овладютъ всмъ мiромъ. Бороться съ ними безполезно.

— Значитъ они овладютъ и Францiей?

— Нтъ, Францiей они не овладютъ.

— Почему же?… Если всмъ мiромъ, то и Францiей?

— Францiя уже пережила большевизмъ. Она къ нему иммунна. Это, какъ дтская болзнь. Корь, или скарлатина. Францiя уже перенесла ее.

— Но Германiя?…

— Въ Германiи большевизмъ будетъ. Повторяю: — бороться безполезно. Я не Донъ Кихотъ, чтобы сражаться съ втряными мельницами.

— Но, Шура, — вмшалась въ разговоръ Ольга Сергевна. Ей жаль стало полковника. — Никто не говоритъ ни о какой борьб. Папа предлагаетъ теб поступить въ его роту, чтобы сниматься для кинематографа.

— Не желаю.

Леночка съ восхищенiемъ смотрла на двоюроднаго брата. Въ эти минуты она была влюблена въ него по настоящему. «Вотъ это герой», — думала она. — «Подлинный современный «типъ».

Эти дни она молчала. Сложная и трудная работа шла въ ея душ. Живя въ Совтской республик, Леночка съ дтства усвоила, что надо доносить. Она знала, что вс другъ на друга доносятъ, и въ школ, гд она училась — это было принято. Прiхавъ въ Парижъ, Леночка убдилась, что здсь доносить какъ то не ловко, да и некуда. Въ Троцк пошла въ домовый комитетъ и сказала, что слышала, какъ такой то говорилъ то то. А здсь, кому что скажешь? Домового комитета не было. На ихъ вилл не было даже консьержки… Хозяинъ — Леночка это сразу, точно звринымъ чутьемъ учуяла — никакими Русскими длами не интересовался. Да и о чемъ доносить?… Вс и событiя то были, что ощенилась Топси, и никто не могъ уничтожить ея щенятъ. Пришлось самой Леночк этимъ заняться.

Теперь было другое. Теперь была — тайна.

При одной мысли раскрыть, овладть этою тайной сердце Леночки трепетало, и смуглыя щеки пробивались темнымъ румянцемъ. Она слышала, какъ ея тетка сказала, что у нея фотоженичная наружность.

Посл чая, когда втроемъ: — мамочка, Ольга Сергевна и она помыли посуду, и полковникъ съ женой ушли въ свою комнату, а мамочка стала укладываться спать, Леночка услась передъ зеркаломъ, подперевъ кулаками щеки. Большiе, карiе, слегка косо поставленные глаза — въ Олтабасовыхъ текла татарская кровь, — устремились въ ихъ отраженiе. Они блестли алмазными искорками. Ротъ былъ маленькiй, пухлый — имъ можно десятиметровый поцлуй изобразить, какъ Сюзи Вернонъ — долго, долго впиваться въ губы, потомъ медленно оторваться, отодвинуть лицо и приложить пальчики къ губамъ партнера… Очень красиво!.. Очень даже красиво!.. И она можетъ… А вдь это миллiоны?…