— Всякія хитрости позволены въ любви, говоритъ старинная пословица, — прервалъ Каркеръ, улыбаясь.

— Съ этой роковой ночи, — продолжала Эдиь, — разомъ и навсегда окончилась моя продолжительная борьба съ тмъ, что отнюдь не было уваженіемъ къ моему доброму имени, — я и сама не знаю, что это было, — можетъ, отдаленная надежда пріютиться опять какъ-нибудь въ этомъ послднемъ убжищ, изъ котораго меня выгнали. Съ этой поры разъ и навсегда исчезли въ душ всякія чувства, кром гнва, ненависти и мщенія, и вотъ однимъ и тмъ же ударомъ я повергла въ прахъ твоего горделиваго владыку и привела тебя самого въ это поэтическое мсто, гд ты смотришь на меня во вс глаза, понимая, наконецъ, чего я добивалась.

Онъ вскочилъ съ своего стула съ ужасными проклятіями. Она опять приставила къ груди свою руку; ея пальцы не дрожали, и ни одинъ волосъ не шевелился на ея голов. Онъ и она стояли неподвижно, ихъ раздляли столъ и одинъ стулъ.

— Если я забываю, что этотъ человкъ — да проститъ меня Богъ! — прикасался къ моимъ губамъ своими гадкими губами и держалъ меня въ объятіяхъ въ ту роковую ночь, — продолжала Эдиь, указывая на него, — если я забываю гнусный поцлуй, осквернившій мою щеку, это значитъ, супругъ мой, что я съ тобою развелась и хочу истребить изъ своей памяти послдніе два года своей жизни, хочу исправить, что было сдлано и вывести изъ заблужденія! Забываю и свою встрчу съ тобою, милая Флоренса, когда ты, въ простот невиннаго сердца, простирала ко мн свои объятія и хотла приставить свое личико къ этой опозоренной щек, на которой еще пылалъ адскимъ пламенемъ гнусный поцлуй этого изверга; забудешь ли ты, въ свою очередь, этотъ роковой позоръ, которымъ изъ-за меня покрылась твоя семья?…

Ея сверкающіе глаза, при этомъ послднемъ воспоминаніи, устремились кверху, но черезъ минуту опустились опять на Каркера, и ея лвая рука, в которой были письма, протянулась къ цему.

— Смотри сюда! — сказала она презрительнымь тономъ. — Эти письма ты адресовалъ на мое вымышленное имя; одно получено здсь, другое на дорог. Печати не сломаны. Можешь взять ихъ назадъ!

Она скомкала ихъ въ своей рук и бросила къ его ногамъ. Теперь, когда она смотрла на него, на лиц ея была улыбка.

— Мы разстаемся сію же минуту, — сказала она. — Вы слишкомъ рано, сэръ, разсчитали на сицилійскія ночи и сладострастную нгу. Слдовало вамъ продолжить свою измнническую роль, поподличать, поласкаться и потомъ уже набить свой карманъ. Теперь вы слишкомъ дорого платите за свой усладительный покой!

— Эдиь! — воскликнулъ Каркеръ, длая угрожающій жестъ. — Садись, и ни слова объ этомъ! какой дьяволъ въ теб поселился?

— Легіонъ имя ему! — возразила она, выступая впередъ всмъ тломъ, какъ будто хотла его раздавить. — Ты и безумный властелинъ твой развели всхъ этихъ чертей, и они васъ доканаютъ. Фальшивый къ нему и къ его невинному дитяти, фальшивый везд и во всемъ, ступай теперь впередъ, хвастайся, гордись, и пусть скрежетъ зубовъ подтверждаетъ всюду, что ты безсовстный лжецъ!

Онъ стоялъ передъ нею въ угрожающей поз, озираясь кругомъ, какъ будто отыскивая средства для укрощенія ея; но она противопоставила ему тотъ же неукротимый духъ и ничмъ не измнила своей позы.

— Гордись, хвастайся, но будь увренъ, что я торжествую, и всякое проявленіе твоего безстыдства лишь увеличит это торжество. Выбираю въ теб презрннйшаго изъ всхъ людей, какихъ только я знаю, чтобы вмст съ тмъ поразить и унизить гордаго безумца, при которомъ ты безъ устали расточалъ лесть своимъ подлымъ языкомъ. Хвастайся теперь и отмщай мн на немъ! Ты знаешь, какъ прибылъ сюда въ эту ночь, знаешь, какимъ трусомъ стоишь передо мною; ты видишь себя во всхъ подлйшихъ краскахъ, въ какихъ я видла тебя всегда. Хвастайся, сколько хочешь, и отмщай мн на самомъ себ!

Его ротъ покрылся пной, и холодныя капли пота выступили на его чел. Одна секунда разсянности въ ней, и онъ вцпился бы въ нее своими когтями; но она была тверда, какъ скала, и ея сверкающіе взоры ни на мгновенье не отрывались отъ его лица.

— Мы такъ не разстанемся, — сказалъ онъ. — Я еще не оглуплъ и не обрюзгъ, чтобы не справиться съ бшеной бабой.

— Вотъ что! Такъ не думаешь ли ты задержать меня?

— Постараюсь, моя милая, — сказалъ онъ, длая свирпый жестъ своею головою.

— Одинъ шагъ впередъ — и ты распрощаешься съ этимъ свтомъ!

— A что, — сказалъ онъ, если съ моей стороны не будетъ никакого хвастовства и никакихъ попытокъ на ребяческое тщеславіе? Что вы скажете, если я просто вернусь въ Лондонъ и опять примусь за свои дла? Это очень возможно, м-съ Домби, не безпокойтесь.

И зубы Каркера еще разъ засіяли отъ торжествующей улыбки.

— Перестаньте же, гордая красавица! — продолжалъ онъ, — вамъ меня не перехитрить! Поговоримъ, потолкуемъ и условимся, не то я могу принять совсмъ неожиданныя мры. Садитесь, м-съ Домби!

— Можешь длать, что теб угодно, — отвчала Эдиь, сверкая своими огненными глазами, — но поздно было бы мн мнять свои планы. Моя честь и доброе имя брошены на втеръ! Я ршилась выносить въ своей груди позоръ, которымъ до могилы покроетъ меня мнніе свта. Пусть сумасбродный мужъ не знаетъ, наравн съ тобою, и не догадывается, что бывшая его супруга не подвергалась никогда новому стыду, которымъ его низкій льстецъ разсчитывалъ запятнать непокорную супругу. Я могу умереть въ страшной пытк, но ни слова не произнесу для своей защиты и не сдлаю ни малйшихъ усилій, чтобы смыть позорное пятно съ его имени. Вотъ зачмъ я встртилась здсь съ тобою и выдала себя подъ вымышленнымъ именемъ за твою жену! Вотъ зачмъ смотрли здсь на меня люди и оставили меня здсь! Надюсь, ничто не можетъ спасти васъ, м-ръ Каркеръ.