— Да.

— Помните ли, какъ я говорила, откуда пришла въ ту пору, хромая и въ лохмотьяхъ, при буйномъ втр и дожд, который хлесталъ въ мою шею? Вы знаете, какъ я воротилась къ вамъ въ ту же ночь, какъ я бросила въ грязь ваши деньги, какъ я прокляла васъ и все ваше племя. Смотрите же теперь: я передъ вами на колняхъ. Думаете ли вы, что я шучу?

— Если вы хотите, — сказала Герріэтъ ласковымъ тономъ, — просить y меня прощенья…

— О, совсмъ не то! — возразила женщина, бросивъ на нее гордый взглядъ, — я прошу отъ васъ вры въ мои слова, и ничего больше. Размыслите, прошу васъ, можно ли мн врить, или нтъ.

Продолжая стоять на колняхъ, она устремила глаза на каминный огонь, бросавшій яркое пламя на ея погубленную красоту и ея черные волосы, которыхъ одна прядь, переброшенная черезъ плечо, обвилась вокругъ ея руки.

— Я была молода, прелестна, и нжныя руки ласкали этотъ локонъ, и страстныя губы впивались въ это чело, — она съ презрніемъ ударила себя по лбу, — родная мать не любила меня, какъ родного ребенка, но обожала меня, какъ смазливую двченку, и гордилась мною. Она была скупа, бдна, жадна и устроила изъ меня родъ собственности. Никогда, конечно, знатная дама не распоряжалась такъ своею дочерью, никогда не поступила такъ, какъ моя мать, — такихъ примровъ не бывало, мы это знаемъ, — и это показываетъ, что чудовищныя матери, замышляющія нравственную гибель своимъ дочерямъ, встрчаются только въ нашемъ скаредномъ быту. Нищета, порокъ, гибель — три родныя неразлучныя сестрицы.

Она задумчиво смотрла на огонь, теребила и обвивала вокругъ руки длинный локонъ своихъ волосъ и, забывая, по-видимому, о своей слушательниц, продолжала мечтательнымъ тономъ:

— Что изъ этого вышло, нтъ надобности говорить. Несчастныхъ супружествъ не бываетъ для нашей сестры: на нашу долю достаются только униженіе и гибель. Проклятіе и гибель пали на мою долю… на мою долю!.. Я теряю время, слишкомъ дорогое время… a и то сказать, мн бы не быть здсь, если бы я не вдумывалась въ эти вещи. Проклятіе и гибель, говорю я, выпали на мой пай, сдлали изъ меня хрупкую игрушку; позабавились мной и потомъ… потомъ вышвырнули меня за окно съ большимъ равнодушіемъ, чмъ хрупкую игрушку. Чья рука, думаете вы, вышвырнула меня?

— Зачмъ вы меня объ этомъ спрашиваете? — сказала Герріэтъ.

— A зачмъ же вы дрожите? — отвчала Алиса, охватывая ее своимъ взоромъ. — И упала я глубоко въ этотъ бездонный омутъ проклятія и гибели, и вселился въ меня демонъ нравственной порчи, и скоро сама я сдлалась демономъ. Меня впутали въ кражу — во вс ея подробности, кром прибыли — отыскали меня, судили и присудили къ ссылк. Не было y меня ни друга, ни копейки за душой. Я была двочкой нжныхъ лтъ, но скоре согласилась бы отправиться на тысячу смертей, чмъ идти къ нему за словомъ утшенія, если бы даже это слово спасло мою жизнь и честь… Да, самъ дьяволъ могъ изобрсти для меня адскія пытки, я бы вытерпла ихъ, a не пошла бы къ нему. Но моя мать, жадная и скупая, какъ всегда, отправилась къ нему, будто отъ моего имени, разсказала всю исторію моего дла и униженно просила милостыни, пустой милостыни, какихъ-нибудь пять фунтовъ и даже мене. Что же, думаете вы, сдлалъ этотъ человкъ? Омъ надругался надъ моею нищетой, позорно осрамилъ свою жертву и оставилъ меня даже безъ этого бднаго знака своего воспоминанія. Онъ былъ очень радъ, что его жертву отсылаютъ за море и не тревожатъ больше его. Кто же, думаете вы, былъ этотъ человкъ?

— Зачмъ вы меня объ этомъ спрашиваете? — повторила Герріэтъ.

— A зачмъ вы дрожите? — сказала Алиса, положивъ свою руку на ея плечо и пожирая ее своими глазами. — Но я читаю отвтъ на вашихъ губахъ. Это былъ братъ вашъ, Джемсъ!

Герріэтъ затрепетала всми членами, но не отворотила своихъ глазъ отъ ея пожирающаго взора.

— Когда я узнала, что вы его сестра, вы помните, когда это было, я пришла назадъ усталая и хромая, чтобы бросить въ грязь вашъ подарокъ. Я чувствовала въ ту ночь, что y меня, усталой и хромой, достало бы силъ идти на тотъ край свта, чтобы пронзить его въ какомъ-нибудь уединенномъ мст. Врите ли вы теперь, что я не шучу?

— О, да! Господь съ вами! Зачмъ вы опять пришли?

— Съ той поры, — говорила Алиса, продолжая держаться за ея плечо, — я видла его. Я слдила за нимъ своими глазами среди благо дня. Если какая-нибудь искра ненависти задремала въ моей груди, она превратилась въ яркое пламя, когда глаза мои остановились на немъ. Вы знаете, чмъ и какъ онъ оскорбилъ гордаго человка, который — теперь его смертельный врагъ. Каково покажется вамъ, если скажу, что я доставила этому человку подробныя свднія о немъ?

— Свднія? — повторила Герріэтъ.

— Что, если я отыскала человка, который знаетъ тайну вашего брата, знаетъ подробности его бгства, знаетъ, гд теперь скрываются онъ и его спутница? Что, если этотъ человкъ, по моему принужденію, объявилъ обо всемъ передъ его смертельнымъ врагомъ, который не проронилъ ни одного слова? Что, если я, наблюдая этого врага, видла, какъ лицо его, при этомъ открытіи, измнилось до того, что въ немъ едва остались признаки человческаго выраженія? Что, если я видла, какъ онъ, взбшенный до послдней степени, опрометью бросился впередъ, чтобы, не теряя ни минуты, пуститься въ погоню? Что, наконецъ, если я знаю, что онъ летитъ теперь во всю мочь и, быть можетъ, черезъ нсколько часовъ настигнетъ вашего брата?

— Отодвиньте свою руку! — вскричала Герріэтъ. — Прочь съ моихъ глазъ!

— Вотъ, что я сдлала! — продолжала женщина, не обращая вниманія на этотъ перерывъ. — Думаете ли вы, что я говорю правду? Врите ли вы мн?

— Врю. Отпустите мою руку!

— Еще минуту. Вы можете судить о сил моей мстительности, если она продолжалась такъ долго и довела меня до этого поступка.

— Ужасно, ужасно! — сказала Герріэтъ.

— Стало быть, если я, — продолжала Алиса хриплымъ голосомъ, — стою здсь спокойно передъ вами на колняхъ, прикасаясь къ вашей рук и не спуская глазъ съ вашего лица, то вы можете убдиться, что въ груди моей совершилась не совсмъ обыкновенная борьба. Я стыжусь самой себя, но принуждена сказать, что я раскаиваюсь. Презирая саму себя, я боролась съ собой весь день и всю прошлую ночь, но жалость безъ всякой причины прокралась въ мое сердце, и я хотла бы загладить, если можно, все, что сдлано мною. Я не желаю, чтобы они встртились теперь, когда его врагъ ослпленъ и взбшенъ свыше человческой мры. Если бы вы сами видли его въ прошлую ночь, вы лучше понимали бы опасность.