— Я ничего не скажу, — возразила она, — до тхъ поръ, пока ты не сядешь на стулъ… не то… не подходи ко мн! Ни шагу больше! не то я убью тебя!

— Разв вы принимаете меня за своего супруга? — возразилъ м-ръ Каркеръ, стараясь, но весьма неудачно, улыбнуться.

Не удостаивая его отвтомъ, она протянула руку, указывая ему на стулъ. Онъ закусилъ губы, нахмурился, засмялся и слъ съ пораженнымъ, нершительнымъ, нетерпливымъ видомъ, котораго онъ не могъ побдить.

Она бросила ножикъ на столъ и, приложивъ руку къ своей груди, говорила:

— Лежитъ здсь вещь, увряю тебя, не похожая на любовный медальонъ, и если разъ ты осмлишься осквернить меня своимъ прикосновеніемъ, я испробую ее на теб какъ на пресмыкающейся гадин, которую ничего не стоитъ раздавить. Замть это хорошенько!

Онъ попробовалъ улыбнуться и попросилъ ее шутливымъ тономъ скорй окончить эту комедію, такъ какъ ужинъ простываетъ. Но тайный взглядъ, брошенный на нее, былъ очень угрюмъ и неспокоенъ; его нога сдлала нетерпливое движеніе.

— Сколько разъ, — говорила Эдиь, склоняя на него свой мрачный взоръ, — твое безстыдное плутовство подвергало меня оскорбленіямъ и обидамъ? сколько разъ твои обидные слова и взгляды издвались надо мной, какъ надъ невстой и несчастной женой? сколько разъ ты обнажалъ и растравлялъ рану моей любви къ этой невинной и беззащитной двушк? Ты съ неумолимой злостью раздувалъ пламя, которое меня пожирало, кололъ и жалилъ меня со всхъ сторонъ и возбудилъ въ этой груди отчаянное мщенье, которое, быть можетъ, никогда бы не горло съ такою яростью.

— Вы вели аккуратный счетъ всмъ этимъ матеріямъ, надо отдать вамъ справедливость. Ну, сударыня, продолжайте. Впередъ, прекрасная Эдиь! Для вашего супруга это хоть куда… бдный Домби…

— Ты былъ его совтникомъ, льстецомъ и другомъ, и этого слишкомъ довольно, чтобы презирать васъ обоихъ, хотя бы вс другія причины роковой ненависти разлетлись въ дребезги! — сказала Эдиь съ такимъ гордымъ презрніемъ, отъ котораго онъ невольно затрепеталъ.

— Такъ неужели только для этого вы убжали со мной? — спросилъ м-ръ Каркеръ, длая судорожное движеніе.

— Да, и это послдній разъ мы стоимъ здсь другъ передъ другомъ, лицомъ къ лицу. Злодй! Мы въ полночь встртились и въ полночь разстанемся. Ни одной минуты не остаюсь я посл того, какъ выговорю свое послднее слово.

Онъ схватился рукою за столъ и бросилъ на нее свой безобразнйшій взглядъ, но не тронулся съ мста и не произнесъ никакой угрозы.

— Я женщина, закаленная въ униженіи и безславіи съ первыхъ лтъ моего несчастнаго дтства, — продолжала Эдиь, выступая впередъ съ своими сверкающими глазами. — Меня выставляли на показъ и отвергали, навязывали встрчнымъ покупщикамъ, продавали и оцнивали до тхъ поръ, пока душа зачахла отъ стыда и заклеймилась позоромъ. Не было во мн природной граціи или пріобртеннаго таланта, которые бы служили для меня утшеніемъ и отрадой: ихъ разбрасывали и вывшивали всюду, чтобы надбавить мн цну, точь-въ-точь, какъ длаетъ съ своимъ товаромъ какой-нибудь площадной крикунъ. Мои бдные, гордые пріятели любовались мною и одобряли эти сцены, и всякая связь между нами замерла въ моей груди. Нтъ изъ нихъ ни одного, который бы въ моихъ глазахъ стоилъ больше комнатной собаки. Я стояла одна во всемъ свт и отлично понимала, какъ пустъ для меня этотъ міръ, и какъ, въ свою очередь, я пуста для него. Вы это знаете, сэръ, и понимаете, что мн нечего было гордиться этой славой.

— Да, я воображалъ это, — замтилъ м-ръ Каркеръ.

— И разсчитывали на это, — прибавила она, — и преслдовали меня. Хладнокровная ко всему на свт и проникнутая совершеннымъ презрніемъ къ безжалостнымъ орудіямъ, истребившимъ во мн человческія чувства, я не могла не знать, что супружеская связь, какая бы ни была, прекратитъ, по крайней мр, этотъ постыдный торгъ, доступный для всякаго втрогона, который нагло позволялъ себ браковать и безславить выставленную жертву. Вотъ почему, въ свою очередь, я сама согласилась на низкій торгъ, какъ презрнная женщина съ веревкою на ше, которую пьяный мужъ продаетъ на какой-нибудь торговой площади среди благо дня. Вы это знаете.

— Да, — сказалъ Каркеръ, выставляя вс свои зубы, — я это знаю.

— И ты разсчитывалъ на это и преслдовалъ меня, — повторила Эдиь съ большой выразительностью. — Съ первыхъ дней замужества на дорог моей жизни очутился низкій извергъ, неслыханный и неожиданный, который опуталъ меня такимъ новымъ стыдомъ, что мн невольно показалось, будто до той поры я еще не была знакома ни съ какимъ униженіемъ. Его преслдованія, прикрытыя зминой лестью, были до того безсовстны и наглы, что самыя низкія ругательства не могли боле унизить выбранной жертвы. Этотъ стыдъ самъ супругъ утвердилъ за мною, онъ самъ погрузилъ меня въ него собственными руками и по собственной вол сотню разъ повторилъ убійственныя условія моего позора. И вотъ, дикій сумасбродъ и его палачъ совмстными силами нарушили мой покой, затормошили меня, загнали, перебрасывая, какъ мячикъ другъ отъ друга, и, наконецъ, съ неутолимымъ варварствомъ выгнали меня изъ послдняго убжища любви и благородства, убжища, откуда, скрпивъ сердце, мн слдовало удалиться, подъ опасеніемъ сгубить окончательно невинное созданіе, чуждое всхъ этихъ пронырствъ и лишенное всякой защиты и покровительства въ чудовищномъ дом. Мудрено ли, что я возненавидла обоихъ вмст съ одинаковой силой.

Она стояла теперь въ полномъ торжеств своей негодующей красоты, и м-ръ Каркеръ наблюдалъ ее съ напряженнымъ вниманіемъ. Она была ршительна, неукротима, и было ясно, что онъ казался въ ея глазахъ не страшне червяка.

— Должна ли я говорить о супружеской чести или о сознаніи своего долга? Зачмъ? Это — пустой звукъ для твоихъ ушей, пустой звукъ и для меня. Но если я скажу теб, что малйшее прикосновеніе твоей руки леденитъ мою кровь антипатіей, что я возненавидла тебя съ первыхъ минутъ нашего свиданія, и отвращеніе мое возростало съ каждымъ днемъ по мр нашего знакомства; если скажу, наконецъ, что въ настоящую минуту ты въ моихъ глазахъ самый омерзительный предметъ, которому нтъ ничего подобнаго между пресмыкающимися гадами, что изъ этого выйдетъ?

Каркеръ улыбнулся кое-какъ и сквозь зубы проговорилъ.

— Ну, моя королева, что изъ этого выйдетъ?

— Что происходило въ ту ночь, когда, ободреныый домашней сценой, ты осмлился придти въ мою комнату и говорить со мною?

Каркеръ пожалъ плечами и улыбнулся опять.

— Что тогда происходило? — повторила Эдиь.

— У васъ отличная память, м-съ Домби, и, я не сомнваюсь, вы это помните.

— Да, очень помню. Слушай же. Предложивъ тогда это бгство, — то есть по твоему выходило, что это бгство должно было состояться, — ты сказалъ мн, что я погибла, ни больше, ни меньше, погибла потому, что ты былъ въ моей комнат въ глухую полночь, что объ этомъ — стоило теб захотть — тотчасъ же узнаетъ весь домъ, что и прежде не разъ я оставалась съ тобой наедин, что я призналась теб сама въ страшной ненависти къ своему супругу, что, наконецъ, однимъ словомъ, моя репутація въ твоихъ рукахъ, и ты можешь, при первомь удобномъ случа, оклеветать жертву.