— Ты хочешь убить меня, Барт?

Он закусил нижнюю губу — детская привычка, которая возвращалась к нему, когда он был взволнован.

— Я не знаю. Иногда мне хочется, чтобы ты умерла. Иногда я ненавижу тебя больше, чем его. Ты так нежно мне улыбаешься, что кажешься ангелом, сердце мое готово выпрыгнуть из груди, и мне больше всего тогда хочется, чтобы ты всегда была такой. Но когда я ложусь спать, то часто во сне меня преследует какой-то шепот, твердящий, что ты — грешница и заслуживаешь смерти. Когда же я представляю себе, что ты мертва и лежишь в земле, глаза мои застилают слезы, а сердце мое разрывается, тело становится тяжелее свинца, и мне кажется, что со мной все кончено: я одинок, мне страшно. Мама, может быть, я сумасшедший? Почему я даже не могу любить без Уверенности, что любовь будет длиться вечно? Почему я не могу забыть о том, что ты совершаешь грех?

Я так надеялся на Мелоди. Она была прекрасна, но потом стала безобразной и толстой. Вечно ныла и надоедала мне жалобами на мой дом. Даже Синди оценила, как я обставил дом, и была благодарна мне. Я возил Мелоди в лучшие рестораны, в театр и кино, чтобы она и думать забыла о Джори. Но она не желала. Она вечно твердит о балете и о том, как он много значит для нее. И только, когда мне это надоело, я понял, что я для нее был просто мужчиной, замещающим Джори, — на самом деле она не любила меня. Она использовала меня только для того, чтобы забыть свою потерю. А теперь она вовсе не похожа на ту девушку, которую я когда-то полюбил. Она хочет жалости, а не любви. Она просто воспользовалась моей любовью, поэтому теперь я даже не могу смотреть на нее. Вздохнув, он продолжал так тихо, что я едва слышала:

— Когда я гляжу на эту шалопайку Синди, я думаю, что когда-то ты выглядела, как она сейчас. И тогда я догадываюсь, почему Крис влюбился в тебя. За это я еще больше ее ненавижу. Она дразнит меня, ты знаешь это. Ее вид заставляет меня думать о пороке, о том грехе родственной любви, в который впали вы с Крисом. Она разгуливает в своей спальне в одном бикини. А ведь ей хорошо известно, что я проверяю все комнаты перед тем, как лечь спать. Сегодня, например, на ней была такая прозрачная ночная рубашка, что она не скрывала практически ничего. Но она даже не смутилась, встретив меня в таком виде, и позволила себя разглядывать. Джоэл говорит, что она просто потаскуха.

— Тогда не заходи к ней в комнаты, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Если не хочешь видеть того, что тебе неприятно, старайся не видеть. А Джоэл — ограниченный, глупый старик. Поколение Синди, Барт, не привыкло к нашим условностям. Они все ходят полуголые. Но ты совершенно прав: она не должна демонстрировать всем свое тело. Я поговорю с ней об этом утром. Ты уверен, что она намеренно выставляла свою наготу?

— А ты сама разве не делала этого намеренно? — мрачно произнес он. — Запертая на чердаке с Крисом, разве ты не показывала ему намеренно свое тело?

Что я могла ответить, чтобы он понял? Он никогда бы не понял.

— Мы все хотим прожить жизнь достойно, Барт. Все это было так давно, что я не хочу даже вспоминать. Я стараюсь забыть. Мне хотелось бы думать, что Крис — мой муж, и не вспоминать, что он мой брат. Мы не должны были иметь общих детей. Разве это недостаточное наказание? Ты не находишь, что стоит нас хоть чуточку пожалеть?

Но Барт покачал головой, и его глаза потемнели.

— Уходи. Ты опять приводишь всякие доводы себе в оправдание. А я снова чувствую ту гадость, которую ощутил, когда все узнал про вас. Я тогда был подростком, и мне необходимо было чувствовать себя и мир чистыми и цельными. Мне и сейчас это необходимо. Именно поэтому я без конца принимаю душ, бреюсь, приказываю слугам убирать, чистить, пылесосить каждый день. Я все время стараюсь отчистить ту грязь, которой ты и Крис запачкали мою жизнь — и не могу!

Даже в объятиях Криса я не могла найти успокоения. Сон не приходил. Наконец, я задремала. И тут же вскочила, услышав отдаленные крики. Второй раз за ночь выскочив из постели, я побежала в направлении криков.

По полу длинного коридора ползла Мелоди, а я в растерянности смотрела на нее. На ней была белая ночная рубашка, снизу, как мне показалось, отороченная неровными красными полосами. Она ползла и стонала, а мне чудилось, что я все еще сплю. Длинные волосы ее были всклокочены, на лбу выступили капли пота, а за ней тянулся по полу кровавый след!

Она безумным взором взглянула на меня и, узнав, простонала:

— Кэти, у меня начались роды…

Она закричала, затем ее глаза медленно-медленно закатились — с ней сделался обморок.

Я кинулась к Крису, потрясла его за плечо. Он проснулся, потер сонные глаза.

— Мелоди! — прокричала я. — У нее начались роды! А сейчас она лежит на полу в холле, вся в крови!

— Не волнуйся, — успокоил он меня, выскакивая из постели и надевая халат. — Первые роды проходят медленно, иногда даже слишком.

Однако у него в глазах было беспокойство, будто он мысленно подсчитывал, сколько времени уже прошло с начала родов.

— У меня в чемоданчике есть все, что надо, — и он начал собирать одеяла, чистые простыни, полотенца.

У него все еще был цел тот чемоданчик с медицинским инструментом, который он получил по окончании медицинского колледжа. Он хранил его все годы, как святыню.

— Если у нее кровотечение, как ты говоришь, значит, нет времени на то, чтобы ехать в госпиталь. Теперь все, что требуется от тебя — это вскипятить воду. Во всех фильмах акушеры требуют кипяченой горячей воды.