— Даже более красавцем, чем Джори, мама?

— Равно с ним.

Усмехнувшись, он отвернулся к окну. Но тут же его настроение изменилось; что-то на дороге отвлекло его от мыслей о себе.

— Посмотри-ка, они едут!

Я увидела вереницу огней, медленно взбирающихся в гору.

— Приготовиться всем, — скомандовал Барт, подавая знак Тревору, чтобы тот был готов распахнуть двери.

Крис занял место у кресла Джори, а я схватила за руку Барта, чтобы образовать линию для приема гостей; Тревор взирал на нас с торжествующей улыбкой.

Тревор часто говорил, что он любит званые вечера:

— Я всегда любил балы и вечера. Сердце начинает биться чаще, старые кости омолаживает.

Прошло некоторое время, но ни одна из вереницы машин не добралась до нашего поворота, никто не позвонил в дверной колокольчик.

На специально сооруженном помосте под ротондой ожидал оркестр. Музыканты вновь и вновь настраивали инструменты, а мои лодыжки над высокими каблуками сверкающих вечерних туфель начали ныть.

Я уселась на элегантный стул, собрала складки платья, чтобы сбросить под ними незаметно туфли, но платье также с каждой минутой начинало жать все больше и ощущалось все более тяжелым. В конце концов уселся и Крис, а Барт занял стул по правую руку от меня. Нам всем становилось все тяжелее, мы будто сдерживали от ожидания дыхание. Не сидел на месте один Джори, передвигаясь от окна к окну и докладывая нам об увиденном.

Я знала, что наверху изнывала в ожидании Синди, которая давно была полностью одета и лишь предвкушала момент, когда можно будет появиться в полном сиянии своей красоты и эффектно спуститься с лестницы, опоздав слегка «по последней моде».

— Должно быть, они опоздают, но приедут, — задумчиво проговорил Джори, когда на часах была половина одиннадцатого. — Просто на обочинах дорог скопилось много снега, и это создает трудности в движении.

Губы Барта были плотно сжаты, а глаза — холодны, как лед.

Никто ничего не говорил. Я же опасалась даже рассуждать на тему, отчего никто не приехал. Тревор нервничал.

Чтобы думать о чем-нибудь постороннем, я сосредоточилась на столах, которые напомнили мне самый первый увиденный мной бал в Фоксворте. Все было очень похоже: красные льняные скатерти, серебро, фонтан с шампанским. Огромные блюда, распространяющие чудесные ароматы, горы деликатесов на хрустальных тарелках; фарфор, золото и серебро… В конце концов я больше не в силах была ждать и положила себе на тарелку, чтобы отведать того и сего, что вызвало неудовольствие Барта: он пожаловался, что я разрушаю сервировку стола. Я шутливо поморщила по его адресу нос и передала Крису тарелку, наполненную его любимыми кушаньями. Вскоре и Джори присоединился к нам.

Красные настоящие восковые витые свечи догорали. Желатиновые башни начинали оседать и разрушаться. Расплавленный сыр застыл, а подогретые соусы загустели. Шеф-повара с недоумением поглядывали на нас, а я отвернулась, чтобы не оказаться целиком во власти дурных предчувствий.

Все комнаты были в прекрасном рождественском убранстве: уютные, освещенные свечами. Незанятые, предоставленные самим себе слуги начали шептаться — они уже устали от ожидания.

Сверху выплыла Синди в великолепном пунцовом наряде, который сразу затмил мой скромно отделанный бусинами наряд. Ее платье было туго схвачено в талии, на плечах были слои гофрированных оборок, демонстрирующих плечи и составляющих великолепное обрамление для чуть выступающих грудей. Юбка была шедевром гофрировки и заканчивалась водопадом белых цветов, ниспадающих вперемежку с прозрачными кристаллами. В волосах Синди также были рассыпаны белые цветы, и в целом ее убранство напоминало небезызвестное в духе Скарлет О'Хара.

— А где приглашенные? — спросила она, оглядываясь с недоумением, и сияющее выражение ее лица померкло. — Я слушала и слушала сверху, но, не дождавшись звуков музыки, чуть вздремнула, а когда проснулась, то подумала, что пропустила все веселье…

Она сделала паузу, и постепенно страшное разочарование омрачало ее личико:

— Нет, не говорите мне только, что никто не приехал! Я не перенесу этого! — И она трагическим жестом закрыла лицо.

— Никто пока не приехал, мисс, — тактично поправил ее Тревор. — Они, вероятно, сбились с пути; но вам я должен признаться, что вы выглядите сказочно-прелестной, так же, как и ваша матушка.

— Благодарю вас, — ответила Синди, проплыв, как настоящая дама, к Тревору и запечатлев на его щеке дочерний поцелуй. — Вы тоже очень впечатляете. — И Синди, невзирая на изумленный взгляд Барта, побежала к пианино. — Пожалуйста, могу ли я начать? — спросила она у миловидного дирижера, который, кажется, обрадовался хоть какому-то событию.

Синди ударила по клавишам, запрокинула голову и запела: «О, Святая ночь; о, ночь, когда звезды сияют…»

Я с изумлением смотрела на девочку, которую, как мне казалось, знала. Это была нелегкая вокальная партия, но она сделала ее так искусно, так эмоционально, что даже Барт перестал нервно ходить туда-сюда и оторопело взирал на Синди.

В моих глазах стояли слезы. Отчего же ты, Синди, столько времени скрывала такой чудный голос? Сколько в нем было чувства… Музыканты подхватили мелодию, следуя более за голосом Синди, чем за ее игрой.

Когда Синди закончила петь, мы все взорвались аплодисментами. Джори закричал:

— Сенсация! Фантастика! Абсолютное совершенство, Синди! Ах, ты, змея — ты никогда не говорила нам, что продолжаешь заниматься вокалом.

— А я не продолжала. Это я просто выразила голосом то, что ощущаю.