Шрифт:
Создавалось впечатление., что кому-то очень хотелось погубить детище ленинской идеи — Ударную группу. Со дня рождения ей сопутствовали неудачи. Она двигалась вперед ощупью, не имея данных о противнике и не чувствуя локтя соседа ни справа, ни слева. В приказах и донесениях царили путаница и неразбериха, вызванные удаленностью от высоких штабов.
Направленная в стык между корниловской и дроздовской дивизиями, Ударная группа должна была выделить значительные силы для обеспечения флангов и тыла. И чем решительнее она сближалась с врагом в полосе прорыва, где даже не появлялась советская разведка, тем шире растягивались войска по фронту, чтобы избежать угрозы окружения.
Возле хутора Михайловского головные подразделения натолкнулись на белогвардейские цепи и отбросили их назад. В бой ввязались один за другим. Самурский, Белозерский и 2-й корниловский офицерские полки. Противник, умело маневрируя, переходил в контратаку.
И тут красноармейцы увидели в своих рядах знакомую фигуру Орджоникидзе. Он шел большими, легкими шагами, с маузером в руке.
— Товарищи! — крикнул он громко. — Эти выкормыши подлой Антанты еще не получали хорошей трепки! Сейчас они ее получат! Вперед!
Красные бойцы рванулись через мокрые бугры и скрестили оружие с белой пехотой. Без криков пускались в ход штыки и приклады, трещали выстрелы в упор… На помощь передовым батальонам неслись в черных бурках и папахах с алым верхом червонные казаки:
Белые не ожидали столь мощного напора. Они дрогнули и, оставив до двухсот убитых, раненых и. пленных, отступили на пять километров.
Но этот маленький успех не потушил в сердце Орджоникидзе большой тревоги за судьбу фронта. Ночью, когда утихла пальба и опять стал слышен дождь, поливающий орловские просторы, на странице походной тетради легли теплые строки письма.
«Дорогой Владимир Ильич!
Сегодня я думал заехать в Москву на несколько часов, но решил, что лучше—скорее в армию. Я теперь назначен в Реввоенсовет XIV армии. Тем не менее решил поделиться с Вами теми в высшей степени неважными впечатлениями, которые я вынес из наблюдений за эти два дня в штабах здешних армий. Что-то невероятное, что-то граничащее с предательством. Какое-то легкомысленное отношение к делу, абсолютное непонимание серьезности момента. В штабах никакого намека на порядок, штаб фронта — это балаган».
Орджоникидзе приводил примеры самодурства отдельных военачальников, указывал на дикое несоответствие их личных качеств с занимаемыми должностями.
«Вообще то, что здесь слышишь и видишь, — нечто анекдотическое. Где же эти порядки, дисциплина и регулярная армия Троцкого? Как же он допустил дело до такого развала? Это прямо непостижимо».
Письмо заканчивалось словами:
«Но довольно, не буду больше беспокоить Вас. Может быть, и этого не надо было, но не в состоянии заставить себя молчать. Момент в высшей степени ответственный и грозный. Кончаю, дорогой Владимир Ильич.
Крепко, крепко жму Ваши руки. Ваш Серго».
Глаза девятнадцатая
Сырая осенняя ночь вздрагивала над городом от свиста пролетавших снарядов. В пустынных улицах и переулках царил мрак.
Где-то за стенами Орла все громче бухали пушки, ближе и отчетливее стучали пулеметы. На южных подступах поднимались кровавые зарева пылающих деревень.
Степан ехал верхом, прислушиваясь в темноте к безлюдным, точно вымершим кварталам. Последние губернские учреждения выехали еще днем, ушли многие горожане, остальные прятались в подвалах.
Степана возмущало исчезновение армейских обозов, которые он безуспешно разыскивал в прифронтовой полосе. Предусмотрительные интенданты поторопились улизнуть на север, не желая разделить участь своих войск.
«Оставили нас без патронов и удрали! — с негодованием думал Степан, понукая шпорой присмиревшего коня. — Это им не в первый раз!»
Он представлял себе трудности, связанные с нехваткой боеприпасов, потери в ротах, и без того уже обескровленных предыдущими боями. Семенихин просил его разыскать обоз с патронами во что бы то ни стало «Иначе нам придется туго!» — говорил командир полка.
Степану и раньше приходилось в разгар боя посылать в тыл за патронами, но теперь, под Орлом, эти случаи приняли хронический, совершенно гибельный характер. Чья-то злая, невидимая рука постоянно оттягивала боеприпасы в сторону от сражающихся частей, и никакие просьбы, требования и проклятия не достигали слуха интендантов.
Сегодня даже встреченный на дороге шофер Найденов— человек весьма осведомленный — не смог указать Степану местопребывание злополучных обозов. Он только крепко выругался по адресу негодяев и, сочувствуя товарищу, сказал: