— Разрешите доложить, товарищ комдив, — приподнялся на стременах Пригожий, — ваше приказание выполнено!

Станкевич повернулся в седле.

— А, догнали? Хорошо. Теперь я вижу, что Лауриц удачно назначил вас для связи со штабом армии, — суховато промолвил он и толкнул шпорой своего высокого, в белых чулках жеребца.

Командир дивизии находился в мрачном расположении духа. Исчезновение Лаурица не столько насторожило, сколько расстроило привычный ход его мыслей. Прибавилось много лишних хлопот. А тут еще простудился некстати.

Впрочем, Станкевич тщательно скрывал от окружающих и болезнь, и внутреннее расстройство. Он делал вид, что и взрывы мостов позади — чепуха, надо только умело совершить ночной маневр и повести стремительное наступление во фланг ударным полкам белых.

Пригожий снова поравнялся с высоким силуэтом Станкевича и, наклонившись, сказал:

— Извините, товарищ комдив, я должен предупредить вас…

— Предупредить? О чем?

— По моему твердому убеждению, Лауриц сбежал к противнику!

— Что-о? Такие дикие подозрения! — отшатнулся Станкевич и закашлялся, — Ну, докажите, докажите, милостивый государь! Почему вы у-беж-де-ны?

Волнуясь, Пригожий заговорил о посещении квартиры Лаурица, но Станкевич перебил:

— Фантастика! Недопустимое безобразие в боевой обстановке! Стыдно! Так можно оскорбить любого из нас! Вы слишком погорячились, товарищ Пригожий!

— Напротив, я чересчур долго бездействовал, товарищ комдив, — настойчиво продолжал Пригожий и запальчивой скороговоркой привел ряд доводов о несомненном вредительстве Лаурица в создании оборонительных линий укрепленного района, о третировании подчиненных, изъявивших желание драться с белыми.

Станкевич молчал. В словах Пригожина был честный патриотический жар и здравый смысл. Действительно, оборонительные сооружения под Орлом сделаны скверно и безграмотно! Станкевич и сам возмущался, осматривая их. Однако он не видел связи между дрянными окопами на Оке и неудачной разведкой начальника штаба дивизии.

— Больше выдержки, товарищ Пригожин! Бой покажет, на чьей стороне правда. Мы должны идти с одной непоколебимой мыслью: выиграть бой.

— В таком случае, — сказал Пригожин, — прошу отпустить меня из штаба в строй. Там я буду полезней.

— Хорошо! — у Станкевича даже бодрее зазвучал голос. — Можете принять батальон в полку, где вчера был убит комбат.

— Благодарю.

И они расстались.

Вскоре Пригожин уже шел со своим батальоном в головной колонне полка. В отличие от других командиров, вооруженных только наганами, он нес на ремне винтовку, на поясе висели гранаты. Карие глаза его внимательно осматривали неровные поля, тонувшие в сером утреннем тумане, который сливался с дымом от затапливаемых печей в деревнях Глебово и Кресты. Хотя предполагалось встретить белых не ранее чем через час, Пригожин выдвинул пулеметы на фланги батальона.

На ближайшей к нему пулеметной двуколке сидел наводчиком круглолицый парень в английской шинели, с карабином через плечо. Пригожий нахмурился и спросил:

— Почему надел трофейную шинель? Думаешь, она лучше нашей?

— Никак нет, товарищ комбат, — смело, почти весело ответил наводчик, — нашу не променял бы на такую тряпку! Да после плена вещевой склад не попадался.

— Ты был у деникинцев?

— Два раза, товарищ комбат. Полное невезение, можно сказать, приключилось. Сначала под Лихой попался — едва удрал на грузовике. Потом возле Кшени нас отрезали марковцы… Что поделаешь? Не война — беда одна!

— Фамилия?

— Моя-то? Пятиалтынный. Севастьян Пятиалтынный, — и, заметив на лице комбата явное недоверие, наводчик обиженно умолк.

В ту же минуту спереди и с боков загремели винтовочные выстрелы, застрекотали на разные лады «гочкисы», «льюисы», «шошы»… Пригожий видел, как лошади понеслись с двуколкой Севастьяна и на всем галопе рухнули, подкошенные пулеметной очередью, как упал ездовой и еще падали красноармейцы, не понимая, откуда взялась эта погибель. Воздух огласился стонами раненых, началась беспорядочная ответная пальба, лишь усиливая смятение расстроенных подразделений.

Пригожин не помнил, что кричал, что делал, находясь в центре перекрестного огня. Но когда он увидел поднявшиеся из кустов и оврагов грязно-желтые цепи корниловцев, услышал их рев, сознание его вдруг стало ясным.

— Лауриц! Будь ты проклят! — крикнул он, вспомниз предателя.

Он занес правую руку за спину и, точно падая всем корпусом вперед, метнул гранату. Увесистая металлическая бутылка с легким шуршанием понеслась по крутой дуге в пасмурную высь и тотчас рванула землю в цепи корниловцев.