Однако чем больше сокращалось расстояние до Москвы, тем яростнее дралась Красная Армия. Словно боевая пружина, сжимаясь под давлением, она с каждым днем умножала силу удара. И в сердце генерала часто закрадывались странные чувства, отнюдь не похожие на те, которые приписывала ему льстивая пресса. Он стал подозрителен и недоверчив, боясь разом потерять все приобретенное в трудных походах.

Генерал не хотел признаться, что чувство это, так не соответствующее репутации храбреца, зашевелилось в нем с момента прибытия на фронт Ударной группы. Он заметил, что и другие генералы, в том числе верховный главнокомандующий Деникин, скрывают свое истинное настроение.

«Не случайно и Лауриц поспешил переметнуться сюда», — думал генерал, поглядывая на полковника.

О Лаурице он знал давно, имея отношение к агентурной службе, и потому беседа принимала доверительный характер.

— Вы утверждаете, полковник, что, если разгромить пятьдесят пятую, красные не смогут защищать Орел? — спросил генерал, развалясь в кресле.

Лауриц скосил глаза на оперативную карту, лежавшую на другом столе, окинул взглядом синие и красные линии и стрелки, обозначавшие положение фронта.

— В состав пятьдесят пятой дивизии вошли все части Орловского укрепрайона, ваше превосходительство. Других резервов нет. На подступах к городу лежат цепи обескровленных полков без патронов.

— А Ударная группа?

— Это детище только рождается. И наши люди на той стороне не преминут ослабить ее удар.

«Не преминут — иронически подумал генерал. — Ты вот драпанул, а там, видите ли, «не преминут» ослабить удар!»

И выкатил на Лаурица глаза:

— Но ведь Троцкий отстранен, черт возьми! Лауриц наклонился вперед.

— Конечно, ваше превосходительство, обстановка до крайности усложнилась. Но благодаря помощи союзных разведок нам удалось связаться с новой секретной агентурой в штабах Южного фронта. Это чрезвычайно ценная находка.

— Это офицеры?

— Так точно!

Генерал навалился грудью на стол и взял в руки карандаш. Остаток ночи провели в разработке контрплана разгрома 55-й дивизии, наступавшей на станцию Куракино.

С рассветом два корниловских полка вышли к деревням Глебово и Кресты и, не занимая их, скрытно расположились в кустарниках. Подпустив на сто шагов правофланговый полк советской дивизии, корниловцы открыли губительный перекрестный огонь.

Генерал и Лауриц наблюдали издали смятение красных, зажатых с двух сторон и не успевших развернуть колонну для боя. Лошади, впряженные в пулеметные двуколки, понеслись, растаптывая пехотинцев.

Донесся многоголосый крик:

— А-а-а-а-а-а!!! — и корниловцы поднялись в атаку, сокращая тот острый угол, из которого старались выбраться красноармейцы.

Вдруг генерал сердито задышал, топнул ногой, и его непомерная шея стала раздуваться, как у кобры. Он увидел нечто поразительное: какой-то красный, метко бросая в атакующих гранаты, заставил корниловцев отхлынуть, а затем повел на них горстку товарищей, успевших оправиться от внезапного нападения. Поступок героя зажег и остальных советских бойцов. Ответная беспорядочная пальба местами переходила в дружные залпы, и вот уже длинно и ровно застучал снятый с двуколки пулемет.

— Бабы в юбках, а не корниловцы! — негодовал генерал. — Упустить противника из мешка! Полковник, скачите! — оглянулся он на Лаурица. — Надо скорее ударить во фланг другим частям большевистской дивизии!

Лауриц ускакал. Но еще долго пришлось корниловцам биться в перелеске, прежде чем они повернули на основные силы комдива Станкевича.

Глубокой ночью вернулся Пригожин на позицию, которую с вечера занимала 55-я дивизия, и не застал там никого. Дивизия вышла для выполнения боевой задачи..

От пронизывающей изморози Пригожин чувствовал дрожь во всем теле. Он потерял еще целый час, прежде чем удалось напасть на след продвигавшихся в темноте полков.

— Мне надо найти комдива! — сказал он, подъезжая к группе красноармейцев, которые с перебранкой выручали из канавы походную кухню.

Люди перестали спорить. Один из них, подойдя ближе и узнав Пригожина, сообщил, что штаб дивизии и политотдел переехали на станцию Золотарево, а Станкевич находится впереди колонн.

Пригожин нагнулся к гриве измученного коня и поскакал. Холодный мрак ночи расступался перед ним, чтобы тотчас сомкнуться за крупом его лошади. Проплывающие мимо пехотные подразделения, пулеметные запряжки, отдельные всадники напоминали о себе лишь чавканьем грязи под ногами.

Когда движение останавливалось, Пригожий, лишенный звукового ориентира, натягивал поводья, боясь кого-нибудь раздавить. Он был тронут дисциплиной на пути следования. Бойцы и командиры шли молча, изредка тихо обмениваясь замечаниями. Никто не курил. Повозки не скрипели. Приказания начальства быстро и бесшумно передавались по рядам. Этот строгий воинский порядок заставлял Пригожина держать прямее голову, хотя в сердце таилась тревога.

Наконец он услышал знакомое покашливание простуженного Станкевича и осадил лошадь.