Выздоровление Бритяка походило на медленное умирание. Рана заживала плохо. Старик переносил страдания молча, безропотно. И дома, когда он лежал под присмотром Марфы, и перевезенный в больницу, Афанасий Емельяныч не проявлял ни к чему интереса, не отчаивался и не обольщался надеждой. Он был одинаково чужд к окружающим людям, холоден и равнодушен к событиям. Всегда отмалчивался, погруженный то ли в глубокий сон, то ли в тяжкую думу.

Лишь в последнюю ночь пребывания в больнице с Бритяком произошла перемена. Он вдруг очнулся от своего безразличия и заметил, что в палате стало тесно и очень шумно. Санитары топтались, внося что-то тяжелое, воздух оглашался стонами, слышались строгие окрики начальства.

В сутолоке и спешке на пол со звоном упало и разбилось ламповое стекло. Неровное пламя запрыгало в горелке, пошел густой чад, разбрасывая по стенам уродливые тени, но никто не оглянулся и не поправил фитиля.

Бритяк посмотрел на темное окно, и тут откуда-то из бездонного провала ночи донесся торопливый стук пулемета.

«Стреляют», — подумал Бритяк равнодушно, даже не пытаясь с чем-нибудь связать эти страшные, раздирающие мир и покой звуки.

В палату снова вошли санитары и положили на соседнюю койку что-то маленькое и легкое. Один из них, выпрямившись, развел руками:

— И зачем его сюда несли? Надо бы прямо в морг… Ей-богу, не дышит! Штыками исколотый, как терка!

— Помалкивай, — отозвался другой. — Наше с тобой дело телячье… Сам Жердев велел нести в палату!

«Жердев? — удивился Бритяк. — Это у нас в деревне Жердевы…»

Впервые ему захотелось узнать, что именно происходит в городе? Почему стреляют? И кто такой «сам Жердев»? Но спросить было не у кого — санитары ушли. Бритяк лежал, не сводя глаз с маленького человечка под серым одеялом на соседней койке.

«Ох, и порядок, скажи на милость… Должно, ребенка поместили со взрослыми! А на той вон угловой койке, видать, женщина… Может, немцы пришли? — спросил себя Бритяк, невольно приподнимаясь. — Может, опять война?»

Он вспомнил, как говорил Клепиков о возможном продвижении немцев в сторону Черноземья. Недаром они требовали присоединения к Украине четырех среднерусских губерний. Но если раньше, слушая эсеровского вожака, Бритяк прикидывал выгоды и неудобства оккупационного режима, то сейчас ему было все равно.

Вскоре соседа унесли в операционную. Оттуда доносилось нечеловеческое хрипение, перемешанное с такой заковыристой бранью, какой отродясь не слыхал медицинский персонал.

— Господи, замучили! — стонала в углу женщина, видимо, намереваясь заступиться за раненого. — Помереть не дадут человеку спокойно!

Санитары, возвращаясь с носилками из операционной, изумлялись:

— Ну, братцы, живуч! Не тело — сплошная, так сказать, пробоина! Где там душа, не пойму? А он еще ругается…

— Видно сразу — солдат! Казенный матерьял! Спустя некоторое время сосед Бритяка запросил пить.

Никого поблизости не было. Афанасий Емельяныч повернулся к нему и сказал:

— На столе вода. В графине.

— Подай…

Старик встал и наполнил кружку. Вдруг он заметил, что сосед не берет воду. Он почувствовал на себе пристальный взгляд и тотчас узнал Гранкина, почерневшего от невыносимых страданий, злобного, с искусанными губами.

Яков Гранкин в свою очередь был поражен видом Афонюшки. Перед ним стояло что-то вроде зыбкой тени, колеблемой малейшим движением воздуха. Это была только немощь, жалкая развалина, сохранившая призрачную схожесть с человеком. И неожиданно Гранкин ощутил некое подобие жалости… Он часто был свидетелем, когда люди гибли от пули или штыка, свертываясь и раскидываясь на земле, но такого превращения человека в тень ни разу не видел.

И Гранкин разозлился на себя за минутную слабость. Ведь перед ним стоял Афонька Бритяк, жердевский толстосум и горлохват, сподвижник эсера Клепикова! Это они плели паутину мятежного заговора…

— Уйди!

Бритяк вздрогнул, вода расплескалась на пол…

«Наши деревенские здесь, — он растерянно пятился до своей постели, строя всевозможные догадки. — И в углу-то, кажись, солдатка Матрена… Что у них стряслось? Ох, и жизнь пошла: глянешь — темнее ночи, покушаешь — хуже горькой калины… А каждый хочет Жить!»

В ту же ночь Марфа увезла Бритяка домой. Дорогой возбужденная сноха рассказывала новости, нахлестывая кнутом затомившуюся без корма, спотыкающуюся лошадь. (Почти сутки пришлось высидеть на больничном дворе, пока гремела над городом канонада!)

— Беда! Опять чумовые того и гляди нагрянут к нам в Жердевку! — говорила Марфа, перекидывая вожжу через круп лошади и удобнее усаживаясь на грядке телеги. — Все заберут начисто, куска не оставят! Жди радости от побирушек, надейся — ихняя взяла!