Шрифт:
— Такой дождик запоздалую озимь поднимет, — сказала Настя, возвращаясь от пруда.
— Убористый, на хорошие всходы, — согласился Кондрат. — Коли матушку-ржицу отольет теперь до корней— весною на хлебушек будет надежда!
Слова о дождике, о зеленях наполнили душу Насти знакомой домашней теплотой.
Партизаны долго беседовали, перебирая одно за другим неотложные дела. Дождь сек им лица, проникал за воротники, но люди, казалось, не замечали его. В эту первую ночь своей новой жизни они старались привыкнуть ко всему, притерпеться, чтобы уже ничто не вселяло беспокойства и страха в их сердца.
После ужина все, кроме часовых, легли отдыхать. Однако никто не уснул до рассвета. Настя слышала вздохи Матрены и тихое покашливание Тимофея. Мысли о судьбе, несчастных, беженцев, о завтрашнем дне, о вражеском окружении не покидали обитателей землянки.
В лесу громко заржал Гольчик. Он явно тяготился одиночеством. Ржание повторилось, и тотчас Настя уловила гулкий стук копыт пробежавшего мимо землянки жеребца.
— Неужто оторвался, подлец? — вскочил Тимофей.
— Почуял, должно, на дороге лошадей… Гоняйся теперь за ним, — рассердился Гранкин, выбираясь по земляным порожкам на волю.
Настя обогнала его и торопливо направилась к Мягкому колодцу: там слышался храп коней, долетали человеческие голоса…
«А может, это белые»? — Настя притаилась на опушке леса.
Но звуки смолкли, точно их вымело ветром. Лишь по дороге на север чудился топот умчавшихся скакунов.
— Вот тебе и Гольчик, — убитым голосом проронил Тимофей сзади. — Знать, увязался за чужими!
— Не увязался, подседлали жеребчика, — вынырнул из кустов Гранкин. — Видите, лежит на лугу брошенная худоба?
Партизаны приблизились к раненому животному. Лошадь, не поднимаясь, повернула в их сторону голову, и Настя вздрогнула: на нее смотрели умные, доверчивые глаза.
— Конь-то, видать, хорош был, — заметил Гранкин. Тимофей молча накинул на голову Кобчика запасной недоуздок и заставил его подняться. Он рассчитывал выходить для хозяйства хоть эту покинутую клячу.
Коня увели в лес, а Настя еще долго стояла и задумчиво смотрела на дорогу, по которой уехали побывавшие здесь люди…
Глава шестая
Большаком прошли марковцы, не задерживаясь в Жердевке. Одетые в нерусские желтоватые шинели с пришивными хлястиками, нацепив черные самодельные погоны и белые кокарды, они громко скрипели на ходу тупоносыми ботинками.
Деревенские жители попрятались. Председатель сельсовета Роман Сидоров умчался верхом на лошади неведомо куда. Только Марфа, Бритякова сноха, нарядившись словно к свадьбе, стояла у колодца и разглядывала колыхавшиеся в воздухе штыки пехотинцев, двуколки с пулеметами, артиллерийские запряжки шестериком.
— Давно бы так! Заждались, ей-богу! Совсем коммунисты извели нас! — кричала она громко и злорадно. — Все закрома охолостили! До укладок добрались! Пускай еще сунутся, попробуют — вон для них, побирушек, угощение-то привезли.
Марфа теперь снова хозяйничала в доме Бритяка. Пользуясь отсутствием Аринки, лежавшей в больнице, хитрая баба прикинулась перед Афанасием Емельянычем кающейся грешницей и вошла к нему в доверие. Она понимала, что, если сменится власть, от старика можно будет еще поживиться.
Действительно, после отступления Красной Армии Бритяк уже не сидел бесцельно в горнице. Одевшись в теплый пиджак и натянув сапоги, он подолгу осматривал запущенное хозяйство, стукал костяшками счетов, соображал.
Когда появились из Коптянской дубравы беглые мятежники и зашумели на деревне, утверждая Волчка в прежней должности старосты, Бритяк сказал себе: «Пора!»—и преподнес сходу требование на оплату за скот, за имущество, конфискованное комбедом.
Мужики опешили. Кто-то робко запротестовал: напрасно, мол, Афанасий Емельяныч обижает общество — мыслимо ли осилить эдакую уйму деньжищ?
Бритяк злобно ухмыльнулся, обводя народ тускло-водянистыми глазами.
— А мне какое дело? Я комбед не выбирал! Вы его выбирали на мою беду! Ну и платите! Иначе я вас, дармоедов, в бараний рог сверну!
— Кажись, на нашей улице праздник! — подхватил Волчок, которому год звериной лесной жизни заметно прибавил в черную бороду седины, а в сердце — лютости. — Кто у меня под соломенной скирдой хлебную яму разрыл? Жердевка! Кто землю отнял? Вы!!! Плетень растащили! Собаку убили! Хомуты и бороны унесли, черти! Платите, окаянные, за все! Отольются вам мои слезы. Раньше я заслонки от печей за недоимки брал, теперь душу вышибу!