Шрифт:
Из толпы протиснулся Алеха Нетудыхата, снял шапку заговорил неторопливо, враскачку:
— Может, конешно, обидно… У одних комбед взял, другим дал. Мне тоже земельки прирезал. Да нешто справедливо ею допрежние-то владельцы пользовались? Не им с нас… да!., а нам с них, поди, следует за многие годы востребовать!..
— Верно-о-о! Ишь, плати им за все! — уже смелее заговорили жердевцы.
А невидимый за мужиками Чайник крикнул: — Дюже рано захотели драть сало с барана… Кубышники! Так вам и дались…
У Волчка выкатились налитые кровью глаза.
— Ага, мальчики! Комиссарские порядки вам пришлись по душе? Степкиной выучкой живете? — и, вытянув из-за пазухи овчинного полушубка обрез, разрядил его, не целясь, в толпу.
Люди шарахнулись, давя друг друга; воздух пронизал плач раненого мальчика… Жердевка всколыхнулась, зашумела из конца в конец. Откуда-то прилетела и шлепнулась под ноги Волчка увесистая булыжина. Вторая ударила ему в плечо. Он пригнулся и нырнул в сени бритяковского дома, где скрылся и Афанасий Емельяныч.
Вскоре жердевцы увидели, как Волчок умчался верхом огородами на Татарские Броды. А часа через два на дороге показался отряд белогвардейцев с пулеметом, в сопровождении Волчка, волостного старшины Фили Мясоедова и меньшевика Бешенцева, служившего сейчас в марковской контрразведке. В передней шеренге солдат, специально отобранных для расправы с бунтующей Жердевкой, шагал толстомордый, с винтовкой на ремне, обвешанный патронташами Ванька Бритяк.
Деревня притихла. Мужики Стали разбегаться по ригам, овинам, проникая овражками в дальние перелески. Белые ловили замешкавшихся, выстраивали шеренгой против пулемета системы «гочкис» и солдатских штыков.
— Слушайте, вы, дубинники! — заговорил долговязый Бешенцев, успевший подкрепиться у Бритяка самогонкой. — Вы избили своего старосту и восстали против новой власти! Вас надо бы расстрелять поголовно. Но счастье ваше, — я получил иное указание. Генерал Кутепов сказал: «Восстановить Россию можно только при помощи кнута и виселицы!» Стало быть, зачинщиков мы вздернем, а остальные получат по двадцать пять горячих! Кто вас мутил и подговаривал?
Он расхаживал между солдатами и мужиками, пошатываясь на нетвердых ногах. Царило гнетущее молчание.
— Дозвольте сказать, ваше благородие?. — подкатился Волчок.
— Говори.
— Так что вся деревня — одним миром мазана! Коммунисты скрылись, а этих оставили нашим порядкам противиться! Одна шайка-лейка!
— В таком случае, придется вздернуть каждого десятого, — решил Бешенцев и, вынув непослушными пальцами из портсигара папиросу, долго старался прикурить, чиркая и ломая о коробок спички. — Ванька, считай — затянувшись, прибавил он.
Ванька Бритяк, очевидно пользовавшийся особым вниманием контрразведчика, пошел вдоль шеренги, шевеля губами и свирепо косясь на односельчан. Из первого десятка вытолкнул Митьку, младшего сына Алехи Нетудыхаты. Затем еще четверых: хромого Архипа Адоньева, двух древних стариков и подростка.
Бешенцев распорядился снять бадейку с колодезного журавля.
Накинули петлю на шею Митьке. Приземистый, черноволосый парень стоял, как бы не понимая, что с ним хотят делать. Веревка смяла воротник рубахи, он поправил ее и смотрел на народ, будто спрашивая: «Зачем все это? Для чего…»
— Навались! — скомандовал Бешенцев.
Солдаты, державшие веревку, привязанную к другому концу журавля, потянули вниз, и Митька взвился над срубом. Веревка не выдержала тяжести, лопнула, и полузадушенный человек полетел в источник. Глухой плеск воды послышался с пятисаженной глубины.
— Черт с ним, пускай поплавает! — загоготал Бешенцев, входя во вкус привычной работы. — Давай следующего!.
Когда покончили с Архипом, двумя стариками и подростком, началась порка. Бандиты секли шомполами окровавленные мужичьи тела до темноты. Особенно усердствовал Ванька Бритяк.
А в горнице у Афанасия Емельяныча накрывали столы, готовили дорогим гостям ужин, сытный и хмельной.
Глава седьмая
Правда ли это? Не снится ли все старику? Неужели вернулось опять прежнее Бритяково счастье?
Афанасий Емельяныч кормил и поил карателей и сам шатался, как пьяный. Он кричал Марфе, чтобы несла еще самогону, ветчины и жареных кур, соленостей и моченостей, хмельной браги, тминной настойки и виндерочного первача… Никогда не пела его душа столь буйно и раздольно.
— Добрые люди… Господин Бешенцев! — блестел мокрыми глазами Бритяк. — Спасибо, золотые мои, вызволили! Совсем было конец пришел: лошадей, коров со двора свели, зерно выгребли, сундуки… начисто поре шили!
Он перечислял страшные беды, которые обрушились на богачей, скулил. И вновь кидался угощать гостей, поторапливая Марфу. Он подливал в стаканы и почему-то кланялся им по очереди… Марфа, носилась, пунцовая от духоты, исчезала в дверях и стремглав летела обратно — то с кринками сметаны в руках, то с дымящейся горкой блинов на тарелке, то вкатывала бочонок квасу.