Однако беспокойство Николки продолжало расти, ибо слухи о наступлении белых, о расправах с большевистскими и красноармейскими семьями проникали и сюда.

Николка замечал, что великолепные хлеба на полях не радовали крестьян. У каждого теперь была одна дума: придется ли убирать урожай?

— Не было печали — черти накачали, — гудел Тимофей, завернувший как-то в коммуну проведать сына и невестку с детьми. — Деникин объявился на нашу голову… Сказывают, озорует с народом! Помещику землю отдай, кулаку — верни, да еще убытки покрой. Эдак, слышь, мужика совсем затолкают…

Настя возилась у кроватки прихворнувшей дочери. Она подняла на свекра затуманенные тяжкой думой глаза.

— Не затолкают. Отбиваться надо. Колчака вон поколотили и Деникину достанется!

— Колчака! — удивился Тимофей. — Неужто есть такой слушок? Сильно пёр, всю Сибирь, почитай, отхватил…

— Не слушок, а в газетах написано. Разбили колчаковскую армию и прогнали за Урал. Врут, не одолеть им нас! Сам ты говорил: народ — что бор могучий. Весь до корешка не вырубишь!

— Говорил и опять скажу: выстоим! — приободрился Тимофей. — Сыны наши не удержат, сами пойдем! Слава богу, справлялись раньше с унтерами, топор из рук не вываливался… И барчукам честь одна! Сорвутся на манер той жабы… Полезла жаба на крышу и нажила грыжу, а до конька — кишка у нее тонка! — и старик ухмыльнулся, довольный подвернувшимся сравнением.

Николка внимательно слушал беседу отца с Настей. Он радовался, что побили Колчака, и тайные думы его пошли веселей. Правда, никому нельзя было довериться, рассказать о своей мечте. Но зато сколько подлинного счастья испытал он, представляя себя настоящим бойцом Красной Армии, совершающим героические дела. Он не будет сидеть в тылу и слушать мирное посвистывание сусликов. А там небось братка Степан бьется с наседающими белогвардейцами, и пулеметчики у него подобрались — дрянь, и в нужную минуту верного человека поблизости не окажется.

Но как туда попасть? Почему он сразу же не уехал со Степаном?

Николка долго ломал голову, придумывая убедительные доводы в свою пользу. Да чего их придумывать? Республика в опасности, ее надо защищать!

Были сомнения насчет домашних. Настя-то поймет, а мать и отец не пустят. Уйти тайком — тоже не годится. Что же предпринять?

Вечером Николка осторожно заговорил с Гранкиным о своем тайном желании.

— Посоветуй, дядя Яков… Хочу к братке!.. Кажись, не помешал я в прошлом году возле склада. А сейчас мне четырнадцатый год пошел!

Он смотрел на безногого человека, курившего козью ножку, и ждал. Гранкин спросил:

— На фронт?

— Да… если возьмут…

— Взять-то возьмут, — будто камень снял Гранкин с Николкиного сердца, а сам задумался. Он завидовал тем, кто идет с оружием в руках на врага… И Степан ушел, и Осип, и окопный дружок Терехов! А сейчас Николка собирается…

«Только мне, калеке, сидеть тут со стариками, бабами да ребятишками… Гагарина дожидаться». — У Гранкина задрожали ресницы, он бросил окурок в траву и сплюнул.

— Поговори с Настей, чтобы от коммуны бумагу военкому написали, — хрипло произнес он, сутулясь. — А я замолвлю при случае… Поддержу!

— Спасибо, дядя Яков!

В эту ночь Настя не ложилась спать, готовя Николке подорожники, [1] Она не удерживала мальчугана, потому что раньше всех поняла его неодолимую тоску.

«Может, разыщет Степана», — думала она.

Утром из коммуны выехала подвода в город. Николка попросил правившего лошадью Гранкина завернуть в Жердевку. Подбежал к окну отцовской избы, крикнул громко:

— Мам, я уезжаю на войну! Прощайте! И опрометью метнулся обратно к телеге.

— Кто это? Николка, должно, пришел? — оглянулся на Ильинишну, собиравшую завтракать, Тимофей.

Мать с опозданием погрозила в окно большой ложкой:

— Я те повоюю! Не может через порог переступить без озорства, — жаловалась она, продолжая разминать сваренную картошку.

А Николка, то и дело оглядываясь, возил кнутом по лошадиной спине… Он старался изо всех сил и не обидеть родителей и защитить Россию.

— Долго ли стоять будем?

— А пока семафор не подымут… Видишь — красный глаз загородил дорогу!

— Глаз красный — нрав ужасный… Касьянов, твой батька в стрелочниках служил! Иди распорядись, чтобы нас пропустили…

— К теще на пироги спешишь, Бачурин?

— Спешу с Деникиным за пояски схватиться! Не попасть бы под шапочный разбор!

— Успеешь, не горюй! Он тебя по-приятельски и английской горькой напоит, и французскими булками попотчует!