Машинист дал второй свисток. Колеса паровоза с шипением окутались белыми, как молоко, клубами пара.

Весело заиграла гармоника отвальную, белозубый Бачурин тоненько, по-девичьи, затянул:

Ухватившись за железную скобу, начальник эшелона легко вскочил на площадку вагона.

— А ну, давай руку! — крикнул он пареньку и рывком втащил его за собой. — Как величать-то?

— Николка Жердев.

— Тезка, значит! Меня зовут Николай Пригожин

Старый Оскол зеленел садами и огородами. По булыжным мостовым с привычным рокотом двигались на волах тяжелые фуры, заваливая городскую площадь необозримыми курганами огурцов, моркови, лука, свеклы, редиса, помидоров. Белели вороха лопат, граблей, колес вперемежку с румяными гончарными изделиями. И над всем этим богатством товаров шумно лился базарный говор, мешалась русская и украинская речь.

Так было заведено исстари, и даже война не могла нарушить укоренившихся привычек.

Каждый вечер в саду играл гарнизонный оркестр, гуляли по аллеям парочки и на экране между двух деревьев бесплатно демонстрировался один и тот же фильм «Забубённая головушка».

Но со дня на день и здесь все сильнее ощущалось приближение фронта. На станции шла разгрузка воинских эшелонов, вдоль улиц проводили лошадей для армии, ехали обозы с продовольствием и снаряжением. Повсюду толпились мешковато одетые в красноармейскую форму новобранцы. Они строились, ходили с песнями, кололи штыками соломенные чучела.

Впрочем, горожане скорее с любопытством, нежели с тревогой, смотрели на военных. Завязались новые знакомства, оживились толки пересуды. Девушки подбирали себе кавалеров из разных губерний. Во многих домах дело явно клонилось к сватовству, и добродетельные мамаши кормили блинами со сметаной будущих зятьев.

Семенихин по прибытии на место сразу же приступил к формированию полка. Людей дали. Во дворе казармы их разбивали на батальоны, роты, взводы и отделения. Пехотинцы получили новенькие тульские винтовки, пулеметчики — зеленоватые, блестящие свежей смазкой «максимы», конные разведчики — лошадей, седла, шашки, карабины. Приятно было, что среди молодых необстрелянных парней оказалась значительная часть видавших виды солдат — участников мировой войны. Этот народ держался в строю и в казарменном быту тихо, с достоинством, отличался исполнительностью и делал для армии ту самую работу, какую производит цемент в стене, скрепляя отдельные кирпичи.

Сидя у окна штабного помещения, Семенихин смотрел на своих красноармейцев, с которыми в скором времени предстояло идти в бой. Ложиться в госпиталь он категорически отказался. Врач, лечивший его, настаивал хотя бы на постельном режиме, но в конце концов убедился, что рана заживает хорошо, и решил не беспокоить упрямца.

Наш медик даже не подозревал, что своим благополучным выздоровлением командир полка в значительной степени обязан заботам рыжебородого Федора Огрехова, который неусыпно пичкал его отваром разных трав, веря их целительной силе, как самой народной мудрости.

«Да, новые люди, — размышлял Семенихин, всматриваясь в каждого бойца, словно желая заранее определить, кто из них отважен, кто трусоват, на кого можно положиться в критический момент. — И комиссара нового обещали. Посмотрим, что за персона. Если пороху не нюхал — беда, не люблю с канцеляристами воевать!»

Снова и снова вспоминал он веселого Ковтуна, питерцев, москвичей, луганцев… Опускал голову, крутил черный ус. Кажется, не много времени провел на Юге — всего одну зиму, а сколько пройдено дорог, сколько добрых парней упало там, между Кубанью и Среднерусской равниной.

Во дворе нескладно торчал. Огрехов. Вероятно, он соскучился здесь от безделья, тяготился длинным днем и спокойной ночью.

Семенихин подозвал ординарца.

— Чего закручинился, старина? — спросил он с участием. — Небось на ребят захотелось взглянуть? Вижу, вижу… Я вот один — отца в пятнадцатом году задавило Прессом на заводе, мать умерла в Питере от голода, — но домой тянет. Ой, как тянет! Конечно, многие путиловцы, вроде меня, подались в иные края, а то и вовсе головы успели сложить. Однако часть товарищей осталась и теперь дерется с Юденичем. Не лишний был бы я среди них.

— Вы и нам нужны, товарищ командир, — сказал Огрехов.

Семенихин, опершись на костыль, думал. Мысли о родном заводе, о товарищах, о любимом городе тронули сердце. В такую минуту легко понять близкого.

— Далеко твои отсюда? — осведомился командир полка.

— Ежели пехом…

— Зачем же пехом? У нас есть поезда. Деньков пяток на оба конца хватит?

— Отпускаете? — встрепенулся бородач.

Мгновенно представилась ему картина встречи с детьми, крики радости, сияющие глазенки Варьки, Саньки, Польки… Но тотчас бледность прошла, как белая поземка, по обветренному лицу Огрехова. Он переступил с ноги на ногу, глуховато промолвил: