В состав корпуса вошли кавалерийские дивизии генералов Постовского, Толкушкина, Кучерова и отряд пеших казаков—пластунов. Численность его не превышала семи тысяч сабель и двух тысяч штыков при двенадцати орудиях, трех броневиках и нескольких грузовых автомобилях, вооруженных пулеметами. Утром десятого августа Мамонтов нанес поражение двум красным полкам на стыке 8-й и 9-й армий, пересек линию фронта и двинулся по тылам Республики.

В одной деревне Воронежской губернии к Мамонтову привели бледного весьма настырного молодца: с рыжеватыми усами, который домогался увидеть самого генерала. Казакам он заявил:

— Я выполняю важное поручение тайной организации.

Его обыскали, но ничего не заметили, кроме кипарисового креста и темного шрама на груди, оставленного пулей.

— Кто такой? — Мамонтов поднял от стола, накрытого топографической картой, усатое, аскетическое лицо с отливающими бронзой волчьими глазами. — Что надо? Посетитель вытянулся, обнаружив признаки казенной муштры. Сиплым от волнения голосом доложил:

— Старший унтер-офицер Ефим Бритяк! Я послан из Орла к вашему превосходительству комитетом спасения родины и революции…

— Что-о-о? — генерал отшвырнул карандаш и положил руки на стол, — руки грубого и жестокого убийцы. — Я вот прикажу сейчас моим донцам прописать тебе «революцию!»

— Виноват, ваше превосходительство…

— Молчать! Ты у меня запляшешь под шомполами, с-сук-кин сын! А затем получишь пеньковый галстук на шею, как и все остальные совдепщики, что попадутся мне на пути! Говори, кем послан! Какие сведения собираешь?

— Ваше превосходительство, тут вы ошибаетесь… — М-мол-чать!

Генерал медленно вылез из-за стола, выставляя острые плечи, затянутый в белый китель, с Георгиями и золотой цепочкой от часов. Взмахнув тяжелой рукой, он ударил Ефима по лицу.

— Признавайся! Иначе смерть твоя будет горька! Глаза их встретились. Ефим усмехнулся, скривив дрожащие губы; достал кипарисовый крест и показал на нем три метинки. Мамонтов еще минуту прожигал его волчьим взглядом, точно сожалея об ускользавшей жертве. Однако условный знак секретного агента произвел надлежащее действие.

— С этого, и начинали бы, господин унтер, а не с комитета, что завтра у меня закачается на перекладине;—проворчал генерал и отвернулся.

Ефим осторожно шагнул ближе. Он уже читал в белогвардейской газете о крутом нраве и прочих особенностях донского вояки:

«Расспросите о нем тех, кто окружал его в жизни раньше. О нем скажут: «Беспокойный Мамонтов! Неуживчивый Мамонтов! Больше месяца не служил на одном месте. Менял службу. Менял полки. Много хлопот доставлял начальству. Много тревог своим близким. Зря ставил на карту свою жизнь и чужую. Играл смертью своей и чужой».

Теперь Ефим убедился, что встреча с генералом могла кончиться гораздо хуже.

— Комитет создан левыми эсерами, ваше превосходительство, — заговорил он, потирая ушибленную щеку, — но руководят им надежные люди. Они то и послали меня к вам.

— Зачем?

— Информировать о благоприятной обстановке для вашего продвижения… Дорога на Орел свободна. Войсковых резервов нет. Население деморализовано повстанцами Клепикова. Комитет гарантирует вам на этом направлении полный успех и не исключает возможности захвата Москвы.

Мамонтов кинул на пришельца огненный взгляд и задумался. Совершая прорыв фронта, он имел приказ Деникина ударить в тыл красным полкам, сгруппированным в районе Лиски. Но первая удача окрылила его, а этот унтер словно угадал неотразимую, пьянящую разум, честолюбивую мечту генерала о глубинном рейде к центру Республики. Да, он подтверждает жизненность затаенной мысли, даже гарантирует от имени контрреволюционных сил в стане большевитав прямую дорогу на столицу.

Ефим Бритяк послужил ничтожной пылинкой, что перевесила чашу весов. Оставшись один, Мамонтов уже видел себя перед древними стенами Кремля. Оглушенный громом Предстоящей победы и славы, он презрительно растоптал приказ главнокомандующего и принял безумное решение — углубляться в Черноземье.

У Деникина не было возможности принудить к подчинению скакавшего где-то по некошеным орловским нивам строптивого донца. Кусая от злости седые висячие усы, он изливал окружающим горечь оскорбленного властолюбца.

Однако тяжкая и непростительная обида его потонула в буре восторгов белого Юга, с трепетом и вожделением следившего за полетом «донской стрелы».

Ехали долго. Часами, а то и сутками отстаивались на запасных путях. Привыкали к вагонной скуке, лязгу буферов, южной жаре и станционным неурядицам.

Даже молодцеватый, не терпящий беспорядка Пригожин все неохотнее отлучался для выяснения обстановки. Сняв ремни снаряжения, расстегнув ворот гимнастерки и сбросив под нары франтовские сапоги, он лежал голоногий, жевал свежий огурец или яблоко, и всем своим видом как бы говорил: «В конце концов один в поле не воин».