При последних словах начальника майор встрепенулся и посветлел лицом. Явно обдумывая каждое слово, доложил:

– Есть! Есть один такой! Недавно на посиделках познакомился! У него три выставки в Америке было. Ни одной картины назад не привёз – все там расхватали.

– Настолько хорошо рисует? – изумился полковник. – У него, вообще, что-нибудь на продажу есть? Для простых смертных? Что-нибудь не слишком дорогое? В пределах ста – ста двадцати долларов?

– Ну, как он рисует – не знаю. Но студия где-то в центре имеется. А студий без картин не бывает. Непременно что-нибудь найдётся. У меня, по-моему, в столе его визитка есть. Так что можно позвонить и спросить.

Ближе к обеду майор созвонился с художником.

– Саня! – обрадовался ему художник. – Ты по делу, или пьянка какая где намечается?

– По делу, Дарин! – ответствовал ему Саня. – Мне твой совет нужен. Судя по всему, я тебе, или кому из твоих коллег, клиента нашел.

– Зачем коллегам клиент? Клиент – это личное, я бы даже сказал – интимное, – заметил художник и тут же уточнил: – Богатого? Клиента?

– Это вряд ли. Мой начальник картину хочет.

– И сколько он готов заплатить? – поскучнел Дарин.

– Не очень много, – вздохнул Саня. – Долларов сто, не больше.

– Сто?!! – восхитился художник. – Да за сто – пусть любую картину забирает! Или даже две! На выбор! У меня этого добра… Ну, Саня!!! Выпивка – с меня! Когда сможете приехать? Лучше бы завтра. А то у меня бардак. Не солидно. Чуток приберусь, и – милости прошу!

В бурной реакции художника была какая-то неправильность, но анализировать зародившиеся подозрения Саня не стал. Он и в самом деле был рад тому, что проблема с картиной так быстро и оперативно разрешилась, причём без особых с его стороны затрат и усилий.

На следующий день, сразу же после обеда, наскоро перекусивший Саня трясся в тёмно-зелёной «четверке» начальника кафедры по разбитому асфальту Большого Сампсониевского. Начальник, старательно объезжая многочисленные дорожные выбоины, судорожно дёргал рулевое колесо и непрерывно ругался сквозь крепко сцепленные зубы. Отвратительная дорога настроила его на скептический лад, поэтому, выехав на относительно ровный участок, но так при этом никого не задавив колёсами, он принялся давить морально. За неимением других альтернатив, на роль жертвы наезда был выбран сидящий рядом адъюнкт:

– Этот твой знакомый – он точно будет на месте?

– Обещал быть… А так – кто его знает? Богема.

– Богема! – передразнил начальник. – Да хоть сам апостол Павел! Назначил время потопа – будь добр, не кивай потом на засуху и на раззвездяев-сантехников! Богема…

Адъюнкт, в силу явной риторичности последней реплики начальника, промолчал. Начальник же вдруг вспомнил о показанной ему накануне визитке художника:

– Кстати, а что это у него такое странное сочетание имени и фамилии? Фамилия – как у апостола имя, а имя – вообще Дарин? Он сам не из этих? Не из "апостолов"? Нарвёмся на какого-нибудь "Малевича" – что делать будем? Ты хотя бы одну его картину вживую видел? Или там набросок какой? Вдруг, он какую махровую диссидентщину малюет? Что он вообще за фрукт?

– Насколько знаю – он внебрачный сын румынского офицера, – прояснил картину Саня. – С тех самых времён приблудился, когда румыны ещё учились в наших академиях.

– Такой старый? – изумился начальник.

– Моложе меня! – возмутился адъюнкт.

– Как быстро летит время… – загрустил полковник. – Я уже и думать забыл, что у румын бывает армия. Конечно, то, что он офицерский сын, как-то успокаивает. Но румын… Это же цыгане? Как этот цыган рисует ты хоть краем глаза видел?

– Видел! – сдал свой последний козырь адъюнкт. – И вы, товарищ полковник, видели! Много раз! Этикетки на пиве завода "Степана Разина" помните? Это он рисовал!

– Так что же ты мне сразу не сказал?! – стукнул ладонями по рулевому колесу полковник. – Конечно, помню! Хороший художник! Правильный! Кстати, подъезжаем. Какой там у него номер дома?

Художник встретил офицеров у порога студии. Для вящего эффекта от встречи он вырядился в бирюзовую бархатную размахайку и такой же бархатный бордового цвета берет. Из-под размахайки виднелись испачканные краской джинсы. Левая рука художника была занята массивной эллиптической палитрой с бурыми следами давно высохших красок. В правой руке, на относе, на манер испанского стилета, он держал крупную кисть с пятном жёлтой засохшей краски на слипшейся щетине. Обут художник был в старые домашние шлёпки.

Картину довершали пышная вьющаяся шевелюра и свалявшаяся испанская бородка в стиле а-ля Крамской. Глаза художника сияли нездешней отрешенностью. Короче, выглядел он очень колоритно.

Занятые руки мешали обмену рукопожатиями, и поэтому художник, долго не думая, бросил палитру и мешавшую ему кисть прямо на пол в прихожей, а затем отпихнул их ногою к ближайшей свободной стене.

– Прошу! – пригласил он и распахнул дверь в студию.

Судя по всему, на полковника внешний вид художника произвел самое благоприятное впечатление. Во всяком случае, в студию он вошел приободрённый, с ожиданием чуда в широко распахнутых глазах.