Полицейский врач скептически отнесся к мнению непрофессионала.

–  В каком смысле?
– спросил он без малейшего интереса.

Я помолчал, размышляя.

–  А вы поищите спирохету, - сказал я.

Он сделал квадратные глаза и тут же скрылся в кустах.

С Алессандро обходились довольно заботливо. Он сидел на чьем-то плаще у обочины дороги, а позднее полицейский врач решил дать ему успокоительное в инъекции. Алессандро не хотел укола, и когда игла вошла в его руку, мы встретились глазами. Он понял, что мне тоже вспомнились другие уколы: Карло, Мун-рок, Индиго и Бакрем. Иголок - хоть отбавляй. Смертей тоже чересчур.

Он не уснул от лекарства, просто впал в еще большее оцепенение. Полиция.решила, что ему надо вернуться в «Форбери» и поспать. Его проводили к одной из машин. Но прежде чем усесться, Алессандро устремил на меня взгляд, полный суеверного трепета.

–  Посмотрите на цветы, - сказал он.
– На могиле мальчика.

Когда он уехал, я перешагнул через плащ, на котором он сидел, и оказался рядом с маленьким холмиком.

По краям расцвели бледно-желтые нарциссы и голубые незабудки, образовавшие круг, в центре которого росли анютины глазки. Темно-пурпурные анютины глазки, отливающие черным на солнце.

Было бы форменным цинизмом с моей стороны интересоваться, не посадил ли он их сам.

Энсо лежал в морге, а Алессандро спал, когда Архангел и Томми Хойлейк выиграли скачку на две тысячи гиней.

Планировалось совсем другое.

Весь день я не находил себе места, хотя для этого уже не было никаких оснований. Смерть Энсо положила конец моей борьбе с ним, но я никак не мог избавиться от гнета его личности. Только сейчас я осознал, в каком напряжении жил последние месяцы.

Следовало бы ожидать, что наступит облегчение, раз конюшне больше не грозит опасность. Так нет же, я чувствовал себя раздавленным.

Банкир, владелец Архангела, просто лучился счастьем, озаряя весь загон, где расседлывали победителя, и дрожащим от гордости голосом шутил с репортерами.

–  Здорово сделано, мой мальчик, просто здорово, - говорил он мне, Томми и Архангелу одновременно и, похоже, готов был обнять нас всех.

–  А теперь, мой мальчик, у нас Дерби, так?

–  Теперь Дерби, - кивнул я и прикинул, скоро ли мой отец вернется в Роули-Лодж.

Я поехал проведать его на следующий день.

Он смотрелся еще неприступнее, чем обычно, потому что услышал историю о многочисленных убийствах на скаковом поле, и обвинил меня в попустительстве. Спасается от необходимости сказать что-то приятное об Архангеле, отметил я кисло.

–  Тебе ни в коем случае не следовало брать этого ученика, - сказал он.

–  Да, - согласился я.

–  Жокейский клуб будет очень недоволен.

–  Да.

–  Этот тип, должно быть, сошел с ума.

–  Вроде того.

–  Не вроде, а абсолютно, если считал, что, убив Томми Хойлейка, сможет добиться, чтобы его сын скакал на Архангеле.

Должен же я был сообщить хоть кое-что полиции, вот это я и сообщил. Оказалось, что больше ничего и не надо.

–  Маньяк, - согласился я.

–  Ты, конечно, и раньше должен был заметить? Наверное, он как-то проявил себя?

–  Наверное, - согласился я безучастно.

–  Тогда, значит, ты мог остановить его.

–  Я и останавливал его… как мог.

–  Не очень эффективно, - упрекнул он.

–  Ты прав, - подтвердил я терпеливо и подумал, что единственный, кто сумел остановить Энсо эффективно и бесповоротно, это Кэл.

–  Что у тебя с рукой?

–  Сломал ключицу.

–  Не повезло.

Он бросил взгляд на свою ногу все еще на веревках и блоках и чуть не произнес вслух, что ключица сущий пустяк по сравнению с тем, что он сам перенес. Так оно и есть, все верно.

–  Скоро тебя выпишут?
– спросил я.

Он ответил со странной смесью удовлетворения и угрозы, даже не пряча злорадства:

–  Может быть, раньше, чем тебе хотелось бы.

–  Да я вовсе не хочу, чтобы ты находился в больнице!
– запротестовал я.

Он как будто пожалел о своих словах и немного смутился.

–  Ну-у, конечно… говорят, теперь недолго. .

–  Чем скорее, тем лучше, - сказал я и попытался на это настроиться.

–  Не тренируй больше Архангела. И я вижу по календарю скачек, что ты подал собственные заявки. Не делай этого. Я сам способен решить, где должны бежать мои лошади.

–  Как скажешь, - произнес я, смиряясь и испытывая удивительно мало радости от сознания того, что теперь у меня нет причин заниматься его делами.