–  Скажи Этти, что она очень хорошо поработала с Архангелом.

–  Ладно, - пообещал я.
– Вообще-то я уже сказал.

Уголки рта опустились вниз.

–  Передай ей, что я так сказал.

Значит, так ничего почти и не изменилось у нас с ним. Он был все тот же, от кого я сбежал в шестнадцать лет, и мне не надо долго собираться, чтобы уйти от него снова. Я не смог бы остаться в качестве его помощника, даже если бы он попросил.

«Он отдал мне все», - сказал Алессандро о своем отце. Я сказал бы о своем, что он дал мне не очень много. И я никогда не чувствовал по отношению к нему чего-то подобного, той любви или ненависти, которую питал к своему отцу Алессандро.

Я испытывал… да ничего я не испытывал.

–  Теперь уходи, - сказал он.
– И по дороге найди сиделку. Мне нужно судно. Они иногда по полчаса не приходят, когда я звоню. А мне нужно сейчас, немедленно.

Шофер машины, которую я нанял в Ньюмаркете, с удовольствием включил в путевой лист Хэмпстед.

–  Отдохните, пару часов, - предложил я, выбираясь на тротуар около своей квартиры.

–  Порядок, - сказал он.
– Может, здесь что-нибудь открыто в воскресенье, чаю выпить.

Он отъехал, преисполненный надежд, настоящий оптимист.

Джилли сказала, что сбросила три фунта, сообщила, что выкрасила ванную комнату в грязно-зеленый цвет, и спросила, как я предполагаю заниматься с ней любовью, если выгляжу как чахоточный больной в последней стадии.

–  Я не предполагал, - ответил я.

–  Ах, - заметила она мудро, - у всех мужчин свои ограничения.

–  Просто измени свое описание, чтобы я выглядел как тренер скаковых лошадей, который только что выиграл свои первые классические скачки.

Она открыла рот, но явно не с намерением произнести соответствующий случаю комплимент.

–  Ладно, - прервал я покорно.
– Будем считать, что это не я. Кто-то еще, но не я. Согласен и на такое. От всего сердца.

–  Жалость к себе отвратительна, - заметила Джилли.

–  М-м.
– Я уселся осторожно в кресло с голубой обивкой, откинул назад голову и закрыл глаза. Но и после этого не получил ожидаемого сочувствия.

–  Итак, ты коллекционировал шрамы, - заметила она.

–  Это верно.

–  Глупый ты старикан.

–  Да.

–  Не хотите ли чашечку чаю?

–  Нет, благодарю вас, - вежливо ответил я.
– Ни сочувствия. Ни чаю.

Она засмеялась:

–  Значит, бренди?

–  Если у вас найдется.

У нее нашлось достаточно, чтобы отступили все печали мира, а под конец она решила выразить мне сочувствие своим особым, фирменным образом.

–  Не смей морщиться, когда я тебя целую, - заявила она.

–  Не целуй так чертовски крепко. Немного погодя она сказала:

–  Это плечо - последний подарок? Или ожидается нечто более?..

–  Это все, - ответил я и рассказал о том, что произошло. В отредактированном варианте, без лишних деталей, но более или менее обо всем.

–  А твой собственный любимый папочка знает об этом?

–  Боже упаси.

–  Но он ведь все равно узнает? И тогда поймет, чем обязан тебе.

–  Я не хочу, чтобы он понимал, - возразил я.
– Это только разозлит его.

–  Милый человек твой папочка.

–  Он такой, какой есть, - сказал я.

–  И Энсо тоже такой, какой есть? Вернее, каким был?

Я улыбнулся одной половиной рта:

–  Скажем, тот же принцип.

–  А вы большой оригинал, Нейл Гриффон. Я не стал спорить.

–  Долго еще он пробудет в больнице?
– спросила Джилли.

–  Не знаю. Он надеется скоро встать. Потом недели две физиотерапии и попрактиковаться с костылями или с чем там. Думает попасть домой до Дерби.

–  А ты что будешь тогда делать?

–  Не знаю, - ответил я.
– Но отец пробудет в больнице по меньшей мере три недели, а правило рычага больше не действует… так что - не окажете ли любезность прибыть в Роули-Лодж?

–  Гм… - Она задумчиво подняла глаза к потолку.
– Мне нужно пристроить трехлетнюю девчушку-негритяночку в одну семью в Дорсете…

Я вдруг страшно устал.

–  Ну ладно, забудем.

–  Я могла бы приехать в среду.

Вернувшись в Ньюмаркет, я не сразу вошел в дом, а сначала походил по двору. Тишина и покой, и мягкий свет закатного солнца, сумеречные тени… Кирпичи казались розовыми и теплыми, кусты покрылись цветками, а за зелеными дверями «шесть миллионов фунтов» мирно хрустели овсом в кормушках. Спокойно во всех конюшнях, во многих денниках победители - атмосфера процветания и надежности.