Но и к отцу нельзя обратиться за решением: ему и без того слишком плохо, не стоит рассказывать ему подобные истории, надо самому взвешивать все за и против.

Я не мог сейчас передать конюшню кому-то другому, потому что в этой ситуации он просто получил бы от меня гранату с выдернутой чекой. Мне пора было возвращаться к своим собственным делам, я и так запоздал с очередным заказом, и, вообще, я застрял в конюшне только потому, что толковый отцовский помощник был за рулем «роллс-ройса», когда в них врезался грузовик, а теперь он лежал в коме в той же самой больнице.

Все это усложняло и без того достаточно серьезную проблему. Но ведь именно проблемы, с мрачной иронией отметил я, и составляют суть моей работы. Проблемы погибающего бизнеса - вот мой бизнес.

В данный момент ни одна из тех проблем не шла в сравнение с моим будущим в Роули-Лодж.

Отчаянно дрожа, я, можно сказать, вынул себя из кресла, вывел из-за стола, доковылял до кухни и приготовил кофе. Выпил его. Стало чуть легче. Осторожно поднялся по ступенькам к ванной. Соскреб ночную щетину и бесстрастно изучил засохшую кровь на щеке. Смыл ее. Царапина от дула револьвера, сухая и подживающая.

За окном, за облетевшими деревьями, виден был грохочущий поток машин на Бари-роуд. Их водители сидят себе в своих теплых коробках, куда-то едут, в ином мире, в том мире, где похищение и рэкет случаются только с другими. Невероятно, но я попал в число этих других.

Сама мысль об этом вызывала дурноту, я скорчил гримасу и посмотрел в зеркало на распухшую физиономию, гадая, долго ли мне придется слушаться толстяка. Если молодые деревца клонятся под порывом ветра, они потом вырастают крепкими, как дубы.

А дубы живут долго.

Я наглотался аспирина, перестал дрожать и попытался навести некоторый порядок в свихнувшихся мозгах. Потом всунул себя в бриджи и сапоги, натянул еще два пуловера и ветровку. Что бы ни случилось - в эту ночь или в будущем, - а те восемьдесят пять голов ценой в шесть миллионов фунтов требовали заботы.

Конюшни располагались по обе стороны выводного манежа; комплекс, построенный с большим размахом еще в 1870 году, и через сто с лишним лет впечатлял размерами, и продуманностью. Первоначально здесь было два блока, друг против друга, каждый состоял из трех конюшен по десять денников. В дальнем конце эти блоки соединялись стеной, и там находилось простое помещение для кормов, двойные ворота и сарай для инвентаря. Когда-то ворота вели прямо в поле, но в начале своей карьеры, когда к нему пришел успех, мой отец пристроил две конюшни на двадцать пять денников, которые образовали еще один огороженный двор.

Двойные ворота открывались из них в небольшой обнесенный оградой падок.

Четыре последних денника выходили на Бари-роуд, они были построены на внешней стороне короткой западной стены северного блока. Вот там-то, в самом дальнем из них, и произошел несчастный случай.

Когда я появился в дверях, ведущих из дома прямо на манеж, взбудораженная группа, собравшаяся у внешних денников, тут же направилась навстречу, ясно, что не порадовать. Я в раздражении ожидал, что они скажут. Вот только критической ситуации мне не хватало в это расчудесное утро.

–  Это Мунрок, сэр, - с опаской сказал один из парней.
– Взбрыкнул в своем деннике и сломал ногу.

–  Ладно, - резко ответил я.
– А теперь возвращайтесь к своим лошадям. Скоро на проездку.

–  Да, сэр, - раздалось в ответ, и они нехотя разбрелись по двору выполнять свои обязанности, то и дело оглядываясь назад.

–  Катись все к чертовой матери!
– раздельно и громко произнес я, но не могу сказать, что от этого стало легче. Мунрок был верховой лошадью моего отца, в прошлом первоклассным участником скачек с препятствиями, он уже вышел на пенсию и считался наименее ценным из обитателей конюшен, но отец любил его, что вообще-то было ему несвойственно, и такую потерю переживал бы очень тяжело. Хоть лошади и были застрахованы, однако страховки от болезненных переживаний еще никто не придумал.

Я побрел к стойлу. Пожилой конюх, который ходил за лошадью, стоял у двери с озабоченным лицом, а свет изнутри делал глубокие морщины на его дубленой коже похожими на овраги. Он оглянулся на шаги. Овраги и лощины задвигались, меняя форму как в калейдоскопе.

–  Ничего хорошего, сэр. Он повредил подколенное сухожилие.

Кивнув и тут же пожалев об этом, я достиг двери и вошел. Старый конь стоял на прежнем месте, привязанный за поводья. На первый взгляд ничего плохого: он повернул ко мне голову, прядая ушами, во влажных черных глазах ничего, кроме обычного любопытства. Пять лет его имя привлекало всеобщее внимание в газетных заголовках, и у него выработалась осанка, присущая только умным скакунам-победителям, своего рода осознание собственного достоинства. О жизни и о скачках он знал больше, чем любая золотая лошадка из молодых, там, в главном манеже. Ему исполнилось пятнадцать лет, и пять из них он был другом моего отца.

Задняя нога с моей стороны была в порядке. Он налегал на нее всем весом, а ту, чтобы ближе к стенке, слегка подобрал.

Мунрок покрылся потом; широкие темные полосы видны на шее и по бокам, но в данный момент он выглядел достаточно спокойно. Клочки соломы зацепились за попону, такой грязной она никогда не бывала.

Дружески его поглаживая, с ним ободряюще разговаривала Этти Крейг, главный конюх моего отца. Она обернулась, приятное, хоть и обветренное, лицо выражало сожаление.

–  Я послала за ветеринаром, мистер Нейл.