Томми Хойлейк был вторым жокеем в Британии и входил в дюжину лучших в мире. Никто не мог занять его место.

–  Владельцы не согласятся, - возразил я.

–  Ты их убедишь.

–  Невозможно.

–  Будущее существование твоей конюшни зависит от этого.

Возникла еще одна продолжительная пауза. Один из резиновых переступил с ноги на ногу и вздохнул как бы от скуки, но толстяк, похоже, не спешил. Возможно, он очень хорошо понимал, что с каждой минутой меня все больше пробирает холод и вообще мне все хуже. Я бы попросил развязать мне руки, если бы не был уверен, что он засчитает себе очко, когда откажет.

Наконец я сказал:

–  С вашим-то жокеем конюшня так и так теряет будущее.

Он пожал плечами:

–  Ну, немного пострадает, но выживет.

–  Это неприемлемо, - заявил я.

Он заморгал. Его рука слегка подвигала револьвер взад-вперед по колену, плотно обтянутому брюками.

–  Так. Ты не вполне понимаешь свое положение, - сказал он.
– Ты сможешь уйти отсюда на конкретных условиях.
– Бесстрастный тон придавал определенный смысл его безумным словам.
– Условия следующие: ты берешь на работу присланного мною жокея и не обращаешься за помощью ни в полицию, ни к кому-либо другому. Если ты нарушишь одно из этих условий, конюшня будет уничтожена. Но… - Он заговорил медленнее, более выразительно: - Если ты не согласишься с этими условиями, то тебя вообще не отпустят.

Я молчал.

–  Понимаешь?

–  Да, - вздохнул я.

–  Хорошо.

–  «Не дешевый мошенник». Я думал, вы это о себе сказали.

У него ноздри раздулись.

–  Я манипулятор.

–  И убийца.

–  Я убиваю только в том случае, если жертва настаивает на этом.

Я воззрился на него. Он наслаждался своей веселой шуткой, издевательская усмешка проскальзывала в едва заметных подергиваниях губ и участившемся дыхании.

Эта жертва, подумал я, не собирается настаивать. Веселись, пока не надоест.

Я чуть подвигал плечами, пытаясь их размять. Он внимательно наблюдал, но развязать не предлагал.

–  Ну и кто этот жокей?

Он заколебался.

–  Ему восемнадцать лет, - сказал он.

–  Восемнадцать?!

Он кивнул:

–  Ты будешь давать ему хороших лошадей. В Дерби он выступит на Архангеле.

Невозможно. Совершенно невозможно. Я посмотрел на револьвер, лежащий так спокойно на дорогом предмете портновского мастерства. И смолчал. А что тут скажешь?

Когда он снова заговорил, в его голосе чувствовалось удовлетворение от одержанной победы, а также старание избежать акцента.

–  Он прибудет в конюшни завтра. Ты возьмешь его на работу. У него не слишком большой опыт участия в скачках. Ты позаботишься, чтобы он наверстал упущенное.

Неопытный наездник на Архангеле! Нелепо. Настолько нелепо, что ему пришлось пойти на похищение и угрозу убийства, чтобы убедить меня в серьезности своих намерений.

–  Его зовут Алессандро Ривера, - сказал он. Поразмыслил недолго и добавил: - Он мой сын.

Когда я очнулся в следующий раз, то лежал лицом вниз на голом полу обшитой дубовыми панелями комнаты в Роули-Лодж. Слишком много голых досок повсюду. Нет, не моя ночь.

Мало-помалу я приходил в себя. Тело одеревенело, я замерз, сознание спутанное, как после наркоза…

Наркоз.

На обратном пути они вели себя настолько любезно, что даже не били по голове. Толстяк кивнул американцу, и тот, не размахивая дубинкой, быстро сделал мне укол в руку. После этого мы ждали около четверти часа, причем никто не произнес ни единого слова, а потом я внезапно потерял сознание. И ни проблеска о том, как меня привезли домой.

Кряхтя и постанывая, я проверил части своего организма. Все было на месте, действовало исправно и находилось в рабочем состоянии. Более-менее, если честно сказать, потому что, с трудом встав на ноги, я был вынужден снова сесть в кресло у письменного стола. Я положил локти на стол, опустил голову на руки и - пропади оно все пропадом.

Пасмурный рассвет окрасил небо в цвет серой фланели. По краям стекла на окнах образовались корочки льда.

В личном моем департаменте, ведающем сознанием и волей, также все промерзло. Правда, ясно помнилось, что Алессандро Ривера должен осчастливить нас сегодня своим присутствием. А может, он пошел в отца, устало подумал я, и у него окажется такой избыточный вес, что дилемма разрешится сама собой и тихо растает в воздухе. С другой стороны, если все не так, зачем его отцу понадобилась кувалда, чтобы разбить земляной орех? Почему бы просто не отдать своего сына в обучение нормальным путем? А потому, что он сам ненормален - и сын его не стал бы нормальным учеником, и потому, что ни одному нормальному ученику не придет идея начать свою карьеру со скачек на фаворите в Дерби.

Я задумался над тем, как повел бы себя мой отец, если б не лежал на вытяжении со сложным двойным переломом. Уж конечно, он не был бы избит, как я, потому что выполнил бы все, спокойно и с большим достоинством. Но, тем не менее, столкнулся бы с теми же самыми жизненно важными вопросами: во-первых, всерьез ли толстяк намеревался уничтожить конюшню, если его сын не получит место, и, во-вторых, каким образом этот тип мог сделать такое.

И ответы на оба вопроса оставались открытыми.

Это не моя конюшня, как же мог я рисковать ею? И лошади стоимостью в шесть миллионов фунтов тоже не мои. Вообще все это меня не должно касаться.